Рота, подъем!
Шрифт:
Пехота
Служба в мотострелковом полку кардинально отличалась от службы в артиллерийском.
В пехоте много бегали. Бегали утром на зарядке, бегали на "гору", бегали от столовой до парка и от парка до казармы. Бегали на полосе препятствий и между участками для обучения стрельбы. Одной беготней командиры не ограничивались, заставляя также прыгать, лазать, ползать и маршировать. А помимо телодвижений на спортплощадке и плаца, мы еще и таскали. Мы как верблюды навьючивали на себя не только автомат и противогаз, но и
Обязательными в марш-бросках были ящики из-под боеприпасов, напичканные пособиями, тренировочные снаряды, гранаты, стенды и плакаты, пулеметные ленты и патроны к ним, муляжи боеприпасов и гранат. В поле и обратно в казарму переносили на своих плечах все, без чего не могло обойтись ни одно занятие, даже если в данные момент таскаемый учебный материал и не использовался. Я не могу передать всего объема существующих подсобных средств для обучения пехотинца, но их вес был не мал из-за чего солдаты не останавливаясь на марше менялись, перехватывая друг у друга то, что было наиболее тяжелым.
На второй день своего пребывания в мотострелковой части я проходил мимо сидящих двух сержантов и рядового, который выглядел старше всех в роте. Что он делал в учебной роте, я еще не знал.
– Воин, ко мне, – послышалась команда.
Оглянувшись и решив, что обращаются непосредственно ко мне старшие по званию, я сразу подошел.
– Товарищ гвардии старший сержант, курсант Ханин…
– Ты чего пришел? – поднял на меня глаза сержант, держа в руке сапоги.
– Так позвали же, – пожал я худыми плечами.
– Не тебя звал… Хотя, раз уж пришел… на, – протянул он мне сапоги. – Почисть.
– Не буду, – тут же напрягся я.
– Как это не будешь? – удивился сержант. – Бунт? Невыполнение приказа??
– Этот приказ не по уставу, – упрямо ответил я. – Сапоги чистить не буду. Хотите в наряд поставить – поставьте, а сапоги чистить не будут, можете мне морду набить…
– Да никто тебе ничего бить не собирается, – резко ответил старый солдат. – Иди, солдат. Иди. Никто тебя не заставляет.
– Вали отсюда. Испарился, воин, – тут же поддакнул сержант.
Я повернулся, сделал два шага, когда услышал.
– Стоять. Курсант Ханин, ко мне.
Я повернулся, и строевым сделал те же два шага обратно.
– Товарищ…
– Ты чего, не понял команды "Испарился"? Команда выполняется быстрее, чем бегом. Испарился!!!
Я сделал три быстрых шага и ушел подальше от неприятного места.
– Слушай, – остановил я одного из солдат своего взвода. – А что это за рядовой?
– Это "дед" "дедов", – ответил он. – Был зам. старшины роты, когда дал кому-то из солдат по яйцам, а тут проверка пришла. Ему три года дисбата дали, два отсидел. Выпустили за хорошее поведение, хотя там у всех хорошее, другого просто не бывает. Теперь "дембеля" ждет.
Если чего вытворит, то могут в тюрьму посадить уже по-настоящему.
Вот он и сам тихий и других сдерживает. Многим его рассказов про дисбат хватило, чтобы успокоиться.
Большую часть времени мотострелки передвигаются не на бронетехнике, как принято считать, а пешим порядком. Мы маршировали не только до столовой или по плацу, но и на многокилометровые расстояния, выполняя тяжелые марш-броски, о которых в артполку даже не подозревали. В то же время армейские кирзовые сапоги и молодые студенческие ноги не всегда совмещаются в достойном профессиональных спортсменов активном передвижении. Содружество нежных ног и грубых сапог регулярно заканчивалось потертостями на ступнях. Набухшие натертости, называемые "водянками", болели, не давали ступить на ногу и мешали не то, что выполнять священный долг, а просто передвигаться. Я, отслуживший уже месяц, не смог избежать страшных, лопающихся мозолей и через три-четыре дня попросился в санчасть:
– Товарищ сержант, – подошел я к замкомвзвода, – мне в санчасть надо, я ноги стер.
– Это тебе не артиллерия, – прищурился сержант, – вечером пойдешь, запишись в список "девочек".
Списком "девочек" называли желающих попасть в санчасть из-за нежности и избалованности на гражданке мягкой обувью.
Вечером в санчасти грубая фельдшер вскрыла еще не лопнувшие и не разодранные в кровь вздувшиеся потертости на ногах. Жидкость из них сразу полилась по ступням в стоящий рядом эмалированный таз.
Обрезанная стертая кожа обнажила розовую часть ступни, которая и была обильно залита фурациллиновым раствором. Другого метода лечения санчасть не имела. Ноги были обмотаны широким бинтом, который тут же пропитался жидкостью.
– Два дня "без поля", – приказала фельдшер.
– А как я скажу в роте, – удивился я, уверенный, что мне просто не поверят, решив, что я увиливаю.
– Ты что, русский язык не понимаешь, – подняла брови грозная фельдшер. – Я же сказала, ты должен передать. Все. Следующий.
Надеть сапоги на обмотанные ноги не представлялось возможным, но кто-то успел меня предупредить, что идти стоит с армейскими тапочками, в которые я и облачился.
Вид был еще тот. Мои ноги в бинтах напоминали обмотки начала
Великой Отечественной Войны, которыми пользовались солдаты, и я усмехался, что, если завтра в бой, то выглядеть я буду, почти как мой дед в сорок первом.
– Что, артиллерия, уже косишь? – спросил меня Корейко, когда мы вернулись в роту.
– Никак нет, – испугался я того, что меня обвинят в попытке отлынуть от службы. – Ноги стер.
– Вижу, вижу, что стер, – ухмыльнулся сержант. – До утра пройдет?
Нам "в поле" идти.
– Фельдшер сказала, что быть в роте минимум два дня, – уверенно ответил я.
– Черт с тобой, – огрызнулся сержант. – Дежурный, получаешь на завтра добавку к наряду, – указал он на меня пальцем.
– К какому наряду? – ответил другой сержант. – У него ноги в сапоги не влезут. Я его "на тумбочку" поставить не могу.
– Ну, дашь ему "машку", – подсказал Корейко.