Рота, подъем!
Шрифт:
– Машку-наташку. Завтра и разберемся, – отмахнулся дежурный.
Когда мы возвращались с ужина, то многие остановились в курилке, чтобы, во-первых, перекурить, во-вторых, не получить дополнительное задание от сержантов, как ничего не делающие, руководствуясь известным армейским афоризмом: "Кто курит – у того перекур, а кто не курит – тот работает". Курилка, площадка с четырьмя лавками, очень похожая на подобную около артиллерийской казармы была переполнена.
– Да ты "Авроры" не видел, – услышал я голос у себя над головой.
– А Эрмитаж? Да ваша Москва со своим Мавзолеем и лежащим там телом близко не стояла.
Вечный
– Вы все "поребрики", – тут же отмахнулся другой голос.
– Кто "поребрик"? – погрознел голос.- Ты кому сказал, дух?
Я встал, рядом со мной стоял молодой, как я, солдат и старший сержант, грудь которого была украшена значками "Гвардия", "Отличник боевой и политической подготовки", "Специалист" с цифрой 2 и
"Воин-спортсмен".
– Товарищ старший сержант, а Вы из Питера? – спросил я.
– Ага, ты что, "зема", что ли? – тут же забыл про москвича гвардеец.
– Да, с Дзержинского района, а раньше жил в Выборгском.
– Врешь! Я сам с Выборгского. Моего призыва тут 5 питерских было, да всех отослали. Ты на какой улице жил?
– На Дрезденской.
– Битник-штрассе?!
Так нашу улицу прозвали, когда представители Дрездена приехали сажать вместе с учениками нашей школы маленький парк дружбы городов-побратимов. Я принимал активное участие и очень гордился, что посадил на одно, а три дерева, чем сразу выполнил одно из мужских заданий: посадить дерево, построить дом и вырастить сына.
Деревья уже росли и зеленели каждое утро. В честь мероприятия была укреплена мемориальная доска. И во время митинга, когда переводчик барабанил что-то по-немецки, переводя смысл сказанного председателем районного исполкома, кто-то из старшеклассников назвал улицу
Битник-штрассе, что сразу укрепилось среди школьников.
– Она самая. Я в 97-й учился, – тут же дал я еще один параметр – номер школы, которая стояла на улице.
– А я из 92-й. У меня в 97-й близкий друг учился. Серега, – протянул он мне руку.
Через минуту оказалось, что у нас не только масса общих знакомых, но и мы сами неоднократно встречались. Среди общих друзей оказался близкий знакомый сержанта, который жил в соседнем со мной доме. Это было очень приятно.
– Солдат, – раздалось у меня за спиной, – была команда
"Строиться", – сержант нашей роты уже упер руки в бока.
– Оставь, я "зему" встретил, – обнял меня за плечи земляк. – Ты его там не обижай, а то я к вам в роту приду и порядок наведу, – пообещал гвардеец.
– Ладно, еще пять минут тут побудет, – миролюбиво ответил сержант нашей роты, который явно был на один призыв моложе. – Ты долго земляков искал…
– Вот перед самым дембелем нашел, да еще какого. На одной улице жили.
Еще несколько минут мы вспоминали знакомых, истории района и улицы, кто кем успел стать. Воспоминания были радостными, счастливыми. Сергей завидовал мне, что я совсем недавно видел город, а я ему, так как он был "дед" и меньше, чем через полгода уехал бы в
Питер навсегда. Мы помнили город и верили, что город помнит нас.
Утром рота уехала "в поле" учиться тактике, стратегии, обороне, правилам ведения боя и прочим знаниями, абсолютно необходимым защитникам Отечества, находящимся в трехстах километрах от столицы.
Оставшиеся в расположении начали убирать, что осталось после
"Машка" – представляла собой широкую доску, к нижней стороне которой были прибиты четыре щетки для натирания пола, а сверху привинчивалась пара танковых траков, чтобы придать вес. Ручка, закрепленная в середине доски, могла свободно двигаться на 180 градусов, что давало возможность гнать "машку" вперед и назад. Смысл этой конструкции заключался в том, чтобы натереть заранее намазанной жирной, красной мастикой пол до абсолютного блеска. Процесс этот мог занимать целый день, потому что практически все помещение, если не считать прибитой по центру расположения полосы линолеума в метр шириной, называемой "взлеткой", было покрыто досчатым полом с ненавистной всем мастикой.
– Раз, два, раз, два, – размеренно командовал сидящий на табуретке сержант. – Нажимай, нажимай. Пол должен блестеть, чтобы я видел в нем свое отражение. Раз, два. Раз, два.
Оставшиеся в казарме военнослужащие по очереди натирали пол, поправляли солдатские одеяла и подушки, вытирали пыль с портретов вождей страны и выравнивали койки по натянутой между спинками кроватей нитке, или, как любовно выражались в армии, "по ниточке".
"По ниточке" выглядело следующим образом. Насколько получалось, выставлялись две крайние кровати, между ручками натягивалась нитка, и по ней выставлялись все остальные кровати в секторе. После этой процедуры нитка натягивалась по одной из трех черных полос грубого армейского одеяла, обладавшего неизменно темно-синим цветом, и операция выравнивания повторялась уже на одеялах, выполнявших так же роль покрывала. В заключение одеяла "отбивались". Нет, конечно, одеяла не выполняли команду "Отбой", так ожидаемую солдатами. Все было с точностью до наоборот. Двумя ровными дощечкам с прибитыми для удобства короткими ручками солдаты ударяли по краю одеяла, стараясь придать краю ровный вид, создавая из лежбища что-то отдаленно похожее на параллелепипед с ровными краями. Способов установить подушку было придумано аж три, и выбор зависел исключительно от желания кого-нибудь из командиров роты или старшины, в соответствии с тем, какое понятие красоты было привито власть имеющим в казарме военного училища или семейном быту.
– Рядовой, Сакрумов, – позвал сержант.
– Я, товарищ, сержант, – громко отозвался узбек.
– Ты всю пыль вытер? – поинтересовался дежурный.
– Так точно, – еще не понимая, к чему клонит сержант, ответил довольный узбек.
– Упор лежа принять, – лениво скомандовал сержант, не поднимая глаз. – Ползком до противоположного окна, арш.
Через три минуты поднявшийся с пола Сакрумов продемонстрировал недостаточность своего исключительно армейского труда в виде собранной пыли собственным обмундированием.
– Ленишься, Сакрумов, ленишься? – скучающе спросил сержант. – Не заботишься ты о здоровье своих товарищей. В грязи жить хочешь, как свинья?
– Нэт, нэ хочу, – понимая, что попал, выдавил узбек.
– Тогда, вперед, убирай дальше.
Убирать расположение можно было круглосуточно в сутки, потому что площадь казармы предоставляла возможность пыли накопиться около дневального еще до того, как убирающий доходил до противоположного окна около канцелярии командира роты.
– Рота, смирно! – прокричал дневальный. – Дежурный по роте на выход.