Рулетка судьбы
Шрифт:
И все же обидно.
— Получишь вечером, — сухо пообещал он. — Сейчас отдохнем.
— Счаз-з! Приголубь меня еще разочек. Твоя девочка, блин, хочет…
— Сказано — вечером! — обозленно прикрикнул Пуля. — Пора подниматься. Мне назначена встреча в десять утра.
— Не сердись, блин. Мы — побыстрому. У тебя получится. И я помогу.
Костомарова снова окольцевала любовника ногами, зашарила по его телу требовательными пальчиками. По привычке громко задышала.
Ненасытная баба! Отматерить
— Так, сладкий… Еще потрудись, желанный… Еще… Еще…
Наконец, расслабилась. Но держала любовника крепко. Руками и ногами. Не вырваться.
— Отпусти. Мне действительно нужно торопиться.
— Всего четверть часика, — сюсюкала женщина, терзая ногтями спину «раба». — Так… Разве не мягко лежать на мне? Давай теперь всегда так спать? Вечером ты на мне, утром — я… Красота, блин!
Собков содрогнулся. За оружие он уже расплатился, остаются — джип и «крыша». Но это через несколько дней, когда накопятся силы и рассеется запах пота.
Воспользовавшись удобным моментом, Пуля выскользнул из женских об"ятий, спрыгнул с постели, набросил халат.
— Завтраком накормишь? Или не заслужил яишенку с колбасой?
— Счаз-з! Заслужил, конечно, заслужил! — заторопилась Костомарова. — И яишенку, и колбаску, и пирожки с мясом… Отвернись, пожалуйста, я оденусь.
Все правильно, обнаженная натура отработала, теперь нет необходимости демонстрировать ее. Впрочем, особо демонстрировать нечего: одни мятые тряпки. Александр перешел в столовую, включил телевизор.
— Екатерина, блин! — закричала хозяйка из спальни. — Накрывай на стол, корми Сереженьку!
Кокетливая служанка, вызывающе покачивая бедрами, покрыла овальный стол накрахмаленной скатертью, принялась выставлять посуду.
— На чем прикажете жарить яишню? — сладким голоском спросила она. — На сале или сливочном маслице? Кто что любит: один — сдобную булочку, другой зачерствелую черняшку.
Намек прозрачен. Александр подошел к сдобной служанке. погладил по плечику. Разве подкатиться, когда Любка захрапит? Жаль, конечно, но нельзя, обстановка не позволяет. Перенес руку на тугую грудь.
— Лично мне — вот на этом.
— Не растапливается! — звонко рассмеялась девчонка. — Жиру мало, одно молоко!
— Подогрею — растопится…
Заскрипела дверь спальни. Катька, подарив симпатичному мужичку обещающий взгляд, убежала.
— Кажется, ты не теряешь, блин, времени, — сощурилась Костомарова. — Я эту шлюшку сегодня же выгоню. А тебе вырезу круглые и заставлю с"есть!
Что до угрозы вырезать «круглые» — обычное выражение ревнивой бабы.
Но она может расправиться с изменником другим путем: сдать его сыскарям.
Потом — раскаянье, слезы. Но сидящему на тюремных нарах
— Можешь быть спокойной, дорогая. Чисто символический интерес. После тебя не потянет ни на сладкое, ни на горькое.
— Ладно, поверю, — подумав, прошипела дамочка. — Кажется, блин, ты немало повидал женщин, поэтому обязан понимать — спелая груша гораздо слаще молодого дичка… Пошли позавтракаем и раз"едемся в разные стороны. До вечера…
— Когда появишься дома?
— А что, хочешь поваляться на Катьке? Не получится, милый, не скажу.
После сытного завтрака Собков тщательно оделся, внимательно оглядел в зеркало отглаженный Екатериной костюм, белоснежную рубашку. Парик и грим
— потом, в машине… Теперь — даренные стволы. Аккуратно разложил на диване три пистолета — «мухобойку», «диктатор» и «дог». Задумался. Дамская игрушка не подойдет, близко к Ахмету вряд ли подпустят. «Диктатор» слишком велик, а вот «дог» — то, что нужно, небольшой, тупорылый, пять патронов в барабане. На всякий случай прихватит еще один коробок.
— Так… Ты собираешься, будто не на деловую встречу — на свидание, — ревниво проговорила, заглянув в комнату Любовь Нестеровна. — Учти, узнаю, блин, про измену — часа не проживешь, — в который уже раз пригрозила она.
— Учту, — сердито буркнул дюбовник, спрятав оружие. Ему опротивели постоянные разборки. — Если и пойду по бабам, то сделаю это так, что не узнаешь.
Он спустился в холл. Там беседовали двое: водитель и телохранитель. Говорил один Феликс, Валера одобрительно кивал либо отрицательно качал головой.
Киллер прислушался.
— У всех авторитетов — чудачества, — рассуждал коротышка. — Голый, царствие ему небесное, охоч был до мальчиков, держал при себе для баловства лилипута, такого же гомика. Убиенный Князь любил посещать рестораны, оклеивал голых телок баксами.
Валера осуждающе поморщился. Есть же, дескать, такие паршивые мужики!
— А этот любитель проводить время в магазинах. Будто вовсе не хозяин — дерьмовый приказчик, вонючая шестерка.
— Кто?
— Ты что, паря, оглох? Полчаса говорю про Ахмета, которого на рынках Андреем кличут, а ты…
Знает коротышка, что беседа подслушивается? Скорей всего, да, знает. Тогда — наводит киллера, подсказывает, где безопасней и надежней подколоть кавказца. Кто же он такой, скромный водитель любкиного «мерса»?
— О чем речь, друзья? — весело спросил Александр. — О Князе и Голом наслышан, а вот кто такой Ахмет-Андрей не знаю…
— А-а, — так же весело отмахнулся коротышка. — Дерьмовый мужик. Был шестеркой у Ганса. После того, как хозяина отправили в ад, подмял под себя его хозяйство. Торгует унитазами, ваннами, разной сантехнической хурдой-мурдой.