Рузвельт

Дилан Лост

Адам, заступив за порог дома, сразу же направился к холодильнику, а я… застыла. Застыла, испугавшись царившей вокруг тишины и неподвижности.

Желудок скрутило. И стало вдруг холодно, словно из меня вынули душу. Я вдруг поняла — сейчас будет очень больно. А через секунду, спотыкаясь, побежала к лестнице, через ступеньку поднимаясь наверх.

«Только не это. Прошу. Умоляю. Только не он».

Узкий коридор второго этажа, словно маленькими могилками, был усеян сгорбившимися, прислонившимися к стенам людьми. Их каменные тела зашевелились, только

когда я прошла в самую середину этого самодельного кладбища.

— Тэдди! — кто-то плакал. — У тебя телефон был выключен!

— Когда приставы приехали за пикапом, он просто не выдержал. Он упал и…он не вставал. Он потерял сознание. На скорую не было денег, а отвезти его в больницу не на чем, и мы…

Я пропускала все мимо ушей. Я просто двигалась вперед, повторяя про себя: «Нет. Нет. Пожалуйста».

Я никогда не забуду, с каким лицом Джек в тот вечер вышел из комнаты. Словно он оставил за ее дверью все самое светлое и живое, что в нем было. Словно он больше никогда не будет счастливым.

— Нет! — выдохнула я.

«Только не Чарли».

— Пап? — я осторожно зашла в комнату, боясь каждого своего шага по скрипящей половице.

Чарли лежал в кровати, глубоко дыша. Лоб его покрыла испарина, и руки безвольно покоились на простыне. Наплевав на платье Сильвии, я опустилась на колени рядом с отцом, склонившись к его лицу.

— Прости, пап, что я так поздно. Я же утопила свой телефон, помнишь? Не смогла взять трубку.

— Ничего, детка, — он с трудом смог сфокусировать на мне свой взгляд. — Я не хотел испортить твой лучший вечер. Но ты здесь. Ты здесь, и я счастлив.

— Я тоже. Я счастлива, папа, — прошептала я.

Говорить в полный голос я не могла. Он сорвётся на жалобный писк прямо посреди предложения. Превратится в глухой вой и повзрывает все окна на этаже.

— Обещаешь?

Я протянула отцу мизинчик, который он не с первой попытки, но все же обхватил своим.

— Обещаю.

Мой дорогой, любимый Чарли. Для меня он всегда был самым большим, самым сильным и здоровым на свете. Из тех людей, кто может без молотка забить гвоздь и одной рукой приподнять грузовик.

Но сейчас он выглядел больным, не способным удержать даже столовую ложку. Он выглядел умирающим, уходящим от меня куда-то совсем далеко.

— Чарли? — позвала я. — Тогда в гараже, в начале каникул, ты знал? Что это будет наше с тобой последнее лето?

Он какое-то время ничего не говорил. И я пожалела, что спросила. Особенно, когда папа прослезился.

— Прости меня, детка. Прости! — он затрясся, прикрывая лицо руками.

Уши заложило, словно меня прихлопнуло с двух сторон огромными берушами, голоса из коридора существовали как будто в параллельной вселенной.

Неужели это действительно происходит? Неужели это реальность? Этот запах лекарств, смятые простыни и большие грустные глаза отца.

Через грудную клетку, кажется, прошла шаровая молния. Ребра почернели и обвалились, и нечему уже было держать разрывающиеся легкие. Понятия не имела, что во мне целый океан непролитых слез,

пока не услышала от Чарли эти страшные слова.

Я разверзилась, как Везувий. Расплакалась всеми слезами, которые когда-то в себе похоронила. Консистенцией я напоминала пудинг — можно было ткнуть в меня пальцем и оставить вмятину. Можно было размазать меня пластиковой ложкой по кафелю или выбросить в мусорное ведро. Жалкое зрелище.

В глазах отца тоже до сих пор стояли слезы, он тянул ко мне свои ослабевшие от катетеров руки, чтобы заключить в объятия.

— Я люблю тебя, детка. Знала бы ты, как я до чертиков люблю тебя. — он целовал меня в волосы.

Я плакала в его плечо до победного, словно рука отца в чем-то передо мной провинилась. Я горевала с силой тысячи закатов, которых мы с Чарли больше вместе не встретим.

Мне все ещё был слышен его шёпот:

— Прости, прости, прости…

Это так ужасно. Чарли не может просить прощения за то, что умирает. Чарли не может умереть. Он мой. Всегда был и навсегда останется только моим. Никто не может отобрать его.

Я хваталась на него, словно правда пыталась выцепить из тисков неизвестного, жестокого монстра.

Я лежала рядом с ним на самом краю кровати, свернувшись калачиком, а Чарли гладил меня по плечу, успокаивая, пытаясь хоть немного облегчить мою боль, наплевав при этом на свою собственную.

Когда слезы закончились и остались только нервные всхлипы, я поняла, что папа уже уснул.

Вся покалеченная, простреленная разрывными пулями, я выбралась из комнаты Чарли и без чувств осела в коридоре, насквозь пропитанным нашим семейным горем. Сквозь застил из слез я видела Джулиана, уткнувшегося лицом в колени. Над ним с обоих сторон склонились Кара и Хайд, придерживая за трясущиеся от слез плечи.

Дети не должны видеть своих родителей в таком состоянии. Родители не болеют. Родители не умирают. Нам с Джулианом выпала тяжелая доля. Та, что бьет сильнее атомных бомб.

Я не думала, что еще способна плакать, пока слезы вновь не хлынули у меня из глаз. И этот полный нечеловеческой боли стон, который уничтожил бы меня, если бы не появился этот знакомый, обволакивающий запах. Если бы затем меня не обняли руки. Руки неизвестно откуда взявшегося Артура.

Жаль только, что он все равно подоспел слишком поздно. Все чувствительные точки на поверхности моего тела дали сбой и омертвели. У меня был взгляд Джека. Я тоже больше никогда не стану счастливой.

Меня было не спасти. Так же, как и Чарли.

Раньше я думала, что мне невероятно повезло. Что я счастливчик. Кто-то любит меня. Заботится обо мне, помнит, что я ненавижу мороженное с шоколадной глазурью.

А теперь все исчезло.

Осталась только я. Уже такая сильная и отважная, как все думали. Артур крепко обнимал и прижимал к себе обыкновенную обманщицу.

Я всего лишь пустышка. Бесполезный маленький ребёнок, который ничего не может изменить.

Я боюсь.

Что скоро солнце засветит совсем по-другому.