Рузвельт
Шрифт:
— Ох, медвежонок, — проворковал он, заключая меня к себе в объятия.
Стерев катящуюся по моей щеке слезу, он забрал у меня гитару и повел в салон.
— Пойдем, попьешь лимонной водички. Все по тебе соскучились. Марте не терпится показать тебе новый маникюр. И подтяжку лица, — уже тише добавил он, склонившись к моему уху.
В «Кинсианьере» пахло лаком для волос, тониками, спреями и осветлителями. На полу валялись ошметки кончиков волос, на стенах висели плакаты моделей с необычными стрижками.
— А куда делось бамбуковое дерево? — спросила
— Лорен поливала его водкой целую неделю, и оно завяло.
— Ты не предупредил, что хранишь водку в пятилитровой бутылке с этикеткой минералки! — послышался голос возмущенной Лорен.
— А ты не предупредила, что ты — близорукий ВИП-клиент офтальмолога, и не можешь прочитать «Это водка на корпоратив, Лорен!».
Пока они припирались, я устроилась на небольшом промятом диванчике в клиентской зоне.
— Ты разве уже можешь работать? — удивилась я, указывая на гипс, который Китти успела разрисовать бабочками и единорогами.
— Нет. Но постоянно торчать с Карой в одной квартире я тоже не могу. Она с дуру позакрывала окна во всех комнатах. Так что я решил снова поработать над образом.
Я обратила внимание на кепку, под которой Хайд скрывал все свои волосы, и боялась даже предположить, что друг сотворил с прической на этот раз.
Когда Хайд снял головной убор, я обомлела.
— Если что, то волосы не выпали! Я сам их сбрил. — заявил друг, от длинных волос которого осталось меньше половины дюйма.
— Зачем?
— Я сегодня утром видел Стенли. — Хайд уселся на диван рядом со мной. — Снова голого, снова с огромными отвисшими яйцами. Но его не волновали, ни отвисшие яйца, ни дырка на левом носке. И тогда я понял — неважно.
— Что неважно?
— Все. Я целое лето корпел над своей прической, и в итоге все равно был похож на версию Эллен Дедженерес две тысячи седьмого года. Так что в будущем я бы хотел больше заботиться о том, что действительно имеет значение.
— О чем, например?
— Например, о тебе, медвежонок! — он подмигнул, кинув мне в руки пачку мармеладок. — Или о своей сумасшедшей соседке, которая решила зажарить нас заживо. В старости этой карге никто кроме меня и стакана воды не подаст!
Я улыбнулась и, присмотревшись, решила, что новая прическа идет ему куда больше, чем все предыдущие. По крайней мере, они с Карой больше не будут драться за фен по утрам.
— И вообще, у меня для тебя новости! — оповестил Хайд.
— О нет.
— Хорошие новости. Я знаю, что они сейчас нужны тебе, как воздух.
— Ну тогда начинай.
— Во-первых, в Мидтауне теперь официально есть достопримечательность. Над музыкальным магазинчиком через улицу появилась вывеска со словами из песни Джеймса Тейлора, и на ней ещё не нарисовано ни одной свастики.
Я изобразила редкие хлопки, и друг продолжил.
— И я обнаружил ещё одну прелесть в своем райончике.
— Какую?
— Мне вот не нужно платить за «HBO», чтобы посмотреть на декорации места преступления. Достаточно просто выглянуть в окно.
Я слабо кивнула, поглощая
— Как ты? — спросил Хайд, давая мне понять, что «прочистка мозгов» уже началась.
— Я съела три пачки кислых червячков. Как ты думаешь? Мне плохо.
— Волчанка.
— Но это правда!
— Тэдди, — устало вздохнул Хайд. — Волчанка.
— Не знаю, — я прикрыла глаза. — У тебя никогда не было такого чувства, словно ты не заслужил? Всего. Словно на твою долю выпало слишком много того, чего выдержать просто невозможно. И лучше бы все это досталось кому-то другому. Кто в силах справиться, пережить это и двигаться дальше.
— Ну нет, подруга. Со мной ты такого трюка не провернешь, — помотал указательным пальцем он.
Мои брови удивленно поползли вверх.
— Я знаю, что ты хочешь сделать. Развести лишнюю драму, сжечь все мосты и жалеть себя до конца своих дней. Все потому что у тебя эта дурацкая привычка сильно себя недооценивать.
Хайд отобрал у меня пачку с кислыми червячками, в которую я вцепилась, как в спасательный круг. Оставшись с пустыми руками, мне пришлось сосредоточиться на друге.
— Ты, конечно же, знаешь, что я редко ошибаюсь. В конце концов, я предсказал развод Бранджелины. Но на этот раз я собираюсь пожертвовать своей кристальной репутацией и заявить, что был неправ. Ты не медвежонок, Тэдди, — заявил он. — Ты самый настоящий гризли, понимаешь? Поэтому я и не боюсь ходить с тобой в подворотнях и посылаю ко всем барыгам в городе. Я знаю, что в экстренной ситуации ты любому порвёшь за меня глотку.
— Это так. Я всегда буду заботиться о тебе, Каре и о своей семье. Но меня беспокоит еще кое-что.
— Что? Я разделаюсь с этим в два счета.
— Я больше никогда не буду счастливой, — выпалила я.
— Будешь, — уверял Хайд.
— Я никогда не полюблю никого больше, чем Чарли.
— Полюбишь.
— Да с чего ты взял?
— С того, что ты всех любишь. Твоё маленькое тельце каким-то образцом вмещает в себя колоссально-огромное сердце, в которое поместятся и Картеры, и мы с Карой, вся «Кинсианьера» и даже отвисшие яйца Стенли (а они у него здоровенные). Ты такой человек. Ты не можешь не быть счастливой. Не можешь не любить. Ты даже разочаровываться в людях не умеешь. Твоим любимым персонажем в «Холодном сердце» так и остался говнюк Ханс. Ты любишь сильно и до конца. С Артуром то же самое.
— Ты не можешь знать.
— Могу. Поверь, еще как могу, — возмутился он. — Ваши надоедливые бескорыстные души не первый день сводят с ума меня, заслуженного грешника в третьем поколении!
— Ну так просвети меня, заслуженный грешник в третьем поколении. Я вот ничего не соображаю. У меня просто голова лопается.
Я уже не отличала черного от белого. Не понимала, где заканчивается ложь, а где начинается правда, когда мы играли в игры, а когда просто были самими собой. Как узнать? Какие чувства были настоящими, а какие — фальшивыми.