Рыцарь-Башня
Шрифт:
Перед глазами слабеющего императора плыли круги, всё вокруг него качалось, кровать с собакой ходила ходуном, его рука, пытаясь проникнуть в собачье горло, несколько раз промахивалась. Наконец она всунулась в окровавленную глотку и принялась лихорадочно шарить в ней, ища камень. Но тот успел уйти глубоко в пищевод. Заревев в бессильной злобе, император вновь потянулся к кинжалу, намереваясь распороть брюхо проклятой твари, как вдруг простёртая перед ним собака судорожно изогнулась и лапы её сделались маленькими человеческими ручками и ножками. Вслед
Время, отведённое Гинго для пребывания в облике собаки, кончилось. Он снова стал самим собой. Но раны, которые Гомбарум нанёс животному, перешли на его человеческое тело. У Гинго были выбиты зубы, из распоротой шеи хлестала кровь, грудь вся была исполосована.
Поражённый догадкой, Гомбарум задохнулся от ярости.
– Астиальда!
– взревел он.
– Когда я верну камень, я убью эту мерзкую колдунью! Задушу её своими руками!...
– Нет, Гомбарум, - раздался негромкий голос за его спиной.
– Тебе уже не удастся это сделать. Твоя волшебная сила изошла из тебя, и невидимая стена, окружающая Запретную Башню, исчезла. Ты видишь, я смогла войти в твоё неприступное логово.
В смертельном ужасе Гомбарум оглянулся. Перед ним стояла Астиальда, непроницаемо-холодная, в белом платье и голубой мантии, скреплённой на плече золотой фибулой. Глаза императрицы сверкали при свете горящих рубинов.
– Ты всё-таки добралась до меня...
– Гомбарум, теряя силы, сделал к ней нетвёрдый шаг.
– Зря я не послушал Эройю и не убил тебя вчера...
Он сделал ещё шаг, потом другой. Его здоровая рука, дрожа, потянулась к её шее.
Усмешка скривила тонкие губы Астиальды. В её руке возник хрустальный флакон. Она плеснула содержимым флакона на грудь и лицо Гомбарума, и тот, заревев от боли, покрылся чёрными пятнами, которые с каждым мгновением разрастались, стремительно разъедая кожу, мясо и кости.
Он зашатался и рухнул к её ногам. Ядовитая жидкость довершила то, что начал Гинго в облике собаки. Перед Астиальдой лежал уже не колдун, а простой смертный, корчащийся в агонии, бессильный даже против её слабых чар. Спустя считанные мгновения тело некогда могущественного императора представляло собой груду горелого мяса и костей, на которую с жадностью набросились псы.
Астиальда брезгливо обошла их грызущуюся свору и приблизилась к кровати. Гинго, тихонько постанывая, лежал неподвижно. Глаза его, в которых отражались попеременно боль, ужас, восхищение и мольба, не отрывались от лица Астиальды.
Он попытался приподнять голову, но у него не хватило сил.
– Я ведь не умру?...
– с усилием прошептал карлик.
– Я стану высоким и красивым?...
И тут вдруг словно дуновение ветра пронеслось над его изувеченным тельцем.
Императрица замерла в изумлении, глядя, как закрываются раны на теле карлика, а само оно вытягивается, становится белым и гладким. Перед Астиальдой, распластавшись на
Гинго был поражён происшедшей с ним переменой не меньше императрицы. Сам не понимая, как это случилось, он сначала ужаснулся, а потом его захлестнула буйная радость.
– Я знал, что так будет, о моя владычица!
– закричал он, протягивая Астиальде руки.
– Знал, что ты не оставишь меня и сделаешь таким, каким я должен быть!
– Да, Гинго, я обещала, что ты обретёшь своё настоящее тело, и так оно и случилось, - ответила она после короткого замешательства.
– Развеялись чары, которые были напущены на твою мать, носившую тебя в своей утробе...
– Их развеяла ты, владычица!
Она отстегнула фибулу, и мантия упала к её ногам.
– Ты достоин моей любви, - сказала она.
Дальнейшее показалось Гинго сном. Императрица отвела от своей груди лёгкую ткань и оголила плечо; затем обнажилась её грудь, украшенная драгоценным ожерельем, затем, мягко зашуршав, упало платье, оставив на белом, как снег, теле лишь тонкий набедренный пояс, усыпанный алмазами и изумрудами.
Гинго лежал, весь отдавшись ощущениям, которые дарило ему его новое тело, и главным из них было сильнейшее желание любви, ведь перед ним стояла нагая богиня, ослеплявшая блеском своей красоты!
– Ты сделал всё, что было в твоих силах, - ласково произнесла она, - и даже то, на что я не смела надеяться: вырвал из запястья Гомбарума колдовской камень и проглотил его прежде, чем он заставил тебя окаменеть. Гомбарум мёртв. Теперь ты вправе рассчитывать на награду... И она будет по-императорски щедрой, мой верный, милый, прекрасный Гинго...
Она поднялась на кровать и склонилась над юношей, который весь дрожал от счастья и желания.
– Моя императрица... Я не смею поверить...
– С этой минуты ты мой повелитель и государь, - прошептала она, приближаясь лицом к его лицу и касаясь кончиками грудей его бурно дышавшей груди.
– И не только государь, но и мой муж...
Чувствуя, что совершает святотатство, Гинго обхватил руками её стан и привлёк к себе, а когда она обвила бёдрами его ноги, застонал от восторга.
– Муж? Я не смею...
– Мысли Гинго смешались и куда-то унеслись, а воля и рассудок сгорели в огне испепеляющего желания.
– Неужели ты... моя?
Астиальда обхватила губами его рот и в знойном призыве облизнула его губы языком.
– Твоя, Гинго, твоя навсегда... Но скажи мне, ты ведь проглотил камень?
– Камень?
– переспросил Гинго, которому было сейчас не до камня.
– Да... Но это случилось, когда я ещё был собакой...
– Значит, он до сих пор в твоём желудке, - Астиальда с улыбкой прильнула к нему.
– Но там ему совсем не место...
– Ты мне поможешь вынуть его?
– спросил Гинго, покрывая её лицо жаркими поцелуями.