Рыцарь Грааля
Шрифт:
Траурные церемонии он разработал сам, все мужчины в доме были обязаны обрить себе головы и, на восточный манер, отпустить бороды. После этого Пейре запретил всем мыться и бриться в течение сорока дней. Женщины должны были покрыть головы черными платками или мантильями. Сам Пейре строго следовал трауру, не отступая от него.
Меж тем весна была в разгаре, со всех концов Франции в Каркассон и Тулузу съезжались благородные рыцари и трубадуры. Но не было лишь самого красивого и талантливого из них, человека, умеющего как никто другой куртуазно ухаживать за дамами и устраивать игры, проделки и проказы – не было Пейре Видаля. В Тулузе, где
Двор любви Аделаиды Каркассонской также шумел и бурлил, точно вода у запруды.
Не будет турнира без Пейре Видаля. Не будет любви и свадеб. Золотое солнышко Прованса спряталось за тучами и не желает радовать мирян своим светом. Блистательные кавалеры не желали состязаться между собой на поэтическом турнире, потому что не было его – трубадура, сразиться с который считалось наиболее почетным. Приехавший на турнир Бертран де Борн с презрением отверг предложение Аделаиды бросить для затравки вызовы нескольким рыцарям, начав тем самым турнир.
– Зачем нужна корона Тулузского или Каркассонского турнира, когда каждый паж сможет сказать, что завоевать ее было несложно по причине отсутствия главного конкурента? – возразил он, после чего правительнице не оставалось ничего другого, как ломать себе голову над тем, каким образом можно заставить Пейре снять траур по ее отцу и господину Тулузы. И не окунуться самой при этом в печальные церемонии.
С Бертраном де Борном были согласны все дамы и рыцари. Вокруг только и разговоров было, что о странном трауре трубадура, после которого, не дай бог, он либо покончит жизнь самоубийством, либо уйдет в монастырь. Несколько тулузских баронов даже были вынуждены обратиться к Бертрану с просьбой написать пламенную сирвенту, способную поднять дух всеобщему любимцу. Были заплачены немалые деньги. Сам Бертран хоть и собирался сразу же по приезду в Каркассон навестить приятеля, теперь медлил и что ни день серьезно надувая щеки, продолжая принимать кошельки с деньгами и набивать цену своей новой сирвенте.
Дни тянулись за днями, дамы вздыхали о рыцарях, а рыцари – о подвигах в честь своих дам. И продолжалось бы все это как угодно долго, если бы наимудрейшая из женщин – правительница Каркассонского двора любви, дочь Раймона Пятого Аделаида не издала указа. Аделаида повелела всем трубадурам и влюбленным рыцарям, равно как и их дамам, надеть на себя лучшие одежды и отправиться с дорогими подарками и прекрасными песнями к Пейре Видалю, чтобы умолять лучшего трубадура и короля многих трубадурских турниров оставить печаль и тоску, сбросить с плеч траурные одежды и предстать пред Двором Аделаиды в сияющем блеске своей славы.
Сама правительница Каркассона со смирением ангелицы возглавляла блестящую кавалькаду, устремленную к дому Видаля. Как обычно, виконтессу сопровождали сразу же четыре Совершенных, чьи черные длинные одежды прекрасно оттеняли блеск и красоту Аделаиды.
Вышедший навстречу кавалькаде новый управляющий Гуго де Баур был ошеломлен таким великолепным зрелищем и не сразу сумел понять, чего от него хотят, когда Аделаида спешилась и велела слугам передать
Взяв Пейре за руку, Аделаида вывела его во двор, где при виде знаменитого трубадура рыцари и дамы встали на колени, в один голос умоляя короля поэтов вернуться к жизни и вернуть таким образом к жизни их.
Увидев такое, Пейре прослезился и не смог уже более сопротивляться жизни и любви. Он тут же велел помыть себя, сбрил надоевшую бороду и, облачившись в необыкновенно красивый золотой костюм, новую броню и плащ, вновь засиял словно Солнце Прованса. С этого дня он снова стал весел и его белая лютня пела на радость всем.
Три года спустя, в 1199 году, когда Ричард Львиное Сердце руководил осадой замка Шалю, принадлежавшего его бывшему вассалу Аймерику виконту лиможскому, у которого, по мнению короля, находилась принадлежавшая ему драгоценность, стрела, пущенная с крепостной стены замка, вонзилась в грудь Ричарду. Падая на руки оказавшегося рядом с королем Бертрана де Борна, Ричард сумел разглядеть возвышающегося на городской стене де Орнольяка, который потрясал над головой белым луком, словно хотел, чтобы перед смертью король успел увидеть своего убийцу и запомнить его навсегда.
В отчаянии Бертран закричал, чтобы к королю немедленно привели лекаря, но Ричард остановил его движением руки.
– Бесполезно – сэр де Орнольяк не из тех людей, которые промахиваются или бьют дважды. Я труп.
Так потомок князя Гурсио, Луи де Орнольяк отомстил за унижение своего названного сына, пристрелив Английского Льва точно бешеную собаку.
В тот же день кипевшие жаждой мести и ещё больше желавшие прикарманить сокровища Шалю, рыцари Ричарда взяли замок и убили всех находившихся в нем.
Так погиб славный рыцарь и трубадур Луи де Орнольяк. Его имя навсегда вошло в историю Лангедока и Франции. Известковые пещеры Орнольяк, что близ Фуа, скрывали во время преследований еретиков катар, точно также как живой де Орнольяк заступался и приходил на помощь тем, кому эта помощь была действительно нужна.
О смерти своего названного отца Пейре узнал во сне. Ангел Луи в перепачканных кровью одеждах и с обрубленными крыльями предстал перед своим сыном.
– Так уж получилось, мой мальчик, что я, помня, кто мы, и зная дорогу к престолу Творца, не могу лететь к нему, – он грустно улыбнулся Пейре, кивнув на торчавшие за спиной обрубки.
– Это потому, что вы поклялись спасением своей души, что вы мой отец, – глаза Пейре увлажнились. Он хотел подойти к названному отцу, но… полетел. Его крылья, белые, юные и пушистые, закрывали собой полнеба.
– Ты сможешь лететь, ты свободен и чист. Ты истинный катар, хотя ты и христианин. Я счастлив за тебя, мой мальчик!
– Нет, эн Луи. Полетите вы, – с этими словами крылья Пейре отпали от него и приросли к спине де Орнольяка. – В добрый путь, благородный рыцарь, прекрасный трубадур и… мой отец!