Сад Сулдрун
Шрифт:
Аилл установил смены, отмечая два часа по движению звезд. Боде взял первую смену, Гарстанг и Фаурфиск вторую, потом Яне и Каргус, и, наконец, сам Аилл и Шарис. После чего отряд устроился как можно удобнее. Шарис, почти неохотно, улегся, но быстро заснул, и Аилл с радостью последовал его примеру.
Когда Арктур достиг установленного места на небе, Аилл и Шарис встали и начали дежурить. Аилл заметил, что Шарис больше не слушает ночные звуки.
— Что с музыкой? — негромко спросил Аилл. — Ты ее слышишь?
— Нет. Она ушла раньше, чем я уснул.
— Хотел бы я услышать ее.
— Тебе бы
— Почему?
— Ты стал бы таким же, как я, к твоему горю.
Аилл рассмеялся, хотя немного натянуто.
— Ты не самый худший из людей. И почему, слушая ее, я могу повредить себе?
Шарис уставился на огонь. Наконец он заговорил, наполовину размышляя вслух.
— На самом деле я достаточно обычный человек, даже слишком обычный. Но у меня есть недостаток: я легко увлекаюсь всякими причудами и фантазиями. Ты уже знаешь, что я слышу неслышную музыку. Иногда, на ходу, мне кажется, что я вижу мельком отблеск движения, и когда я начинаю всматриваться, то что-то мелькает на краю зрения. Если ты станешь таким как я, твой поиск замедлится или кончится ничем; вот ответ на твой вопрос.
Аилл пошевелил огонь.
— Иногда я испытываю что-то похожее — причуды, фантазии, называй как хочешь — и стараюсь думать о них поменьше. Они не настолько настойчивы, чтобы заставить меня волноваться.
Шарис безрадостно рассмеялся.
— Иногда я думаю, что сошел с ума. Иногда боюсь. Есть красота, настолько большая, что не в состоянии родиться. Вечная. — Он уставился на огонь и внезапно кивнул. — Да, это послание музыки.
— Шарис, мой дорогой друг, я думаю, что у тебя галлюцинации, — с тревогой сказал Аилл. — У тебя слишком богатое воображение, вот и все!
— Как я могу вообразить что-то настолько великолепное? Я ее слышал, ты — нет. Есть три возможности. Во-первых, может быть это все игра воображения, как ты и предположил; во-вторых, я воспринимаю все острее, чем ты; и последняя — ужасная мысль! — эта музыка предназначалась только для меня.
Аилл скептически хмыкнул.
— Откровенно говоря, лучше всего тебе забыть об этих странных звуках. Если людям суждено исследовать такие тайны, или такие тайны действительно существуют, вот тогда мы узнаем о них побольше.
— Наверно так оно и есть.
— Скажи мне, когда опять услышишь ее.
— Как хочешь.
Медленно забрезжил рассвет, из серого став жемчужным, потом желто-оранжевым. К тому времени, когда солнце поднялось, семеро уже ехали через приятную, хотя и пустынную местность. В полдень они достигли реки, которая, по мнению Аилла, называлась Сисс и скоро должна была влиться в Голден; весь остаток дня они ехали по берегу на юг. Ближе к вечеру небо заволокло тяжелыми облаками, подул холодный ветер, где-то вдали заурчал гром.
Ближе к закату дорога привела их к каменному мосту, из пяти арок; здесь Восточно-западная дорога из Тантреваллеса пересекала Тромпаду и уходила в расселину в горах, которая заканчивалась в Ульде, столице Южного Ульфланда.
Дождь припустил не на шутку. За перекрестками обнаружилась гостиница, «Звезда и Единорог». Семеро оставили лошадей в конюшне и вошли в общий зал, где обнаружили веселый огонь, горящий в массивном камине. За прилавком стоял высокий худой мужчина с лысой макушкой, длинной черной
— Мы заночуем в вашей гостинице, — сказал Аилл. — Подайте нам ужин и пошлите, пожалуйста, кого-нибудь, кто позаботиться о наших лошадях.
Трактирщик кивнул, вежливо, но без особой теплоты.
— Господа, мы исполним все ваши желания.
Семеро уселись у огня и трактирщик принес вино. Трое, сидевшие у стола, незаметно оглядели их и зашептались между собой. Джентльмен в темно-синем и коричневым бросил на них рассеянный взгляд и опять погрузился в свои мысли. Все семь, расслабленные теплом огня, пили вино маленькими глотками. Спустя какое-то время Яне подозвал к себе служанку.
— Эй, кукла, сколько кувшинов вина ты подала нам?
— Три, сэр.
— Правильно! Отныне каждый раз, когда ты приносишь кувшин, ты должна будешь подойти ко мне и громко назвать номер. Ясно?
— Да, сэр.
Хозяин трактира подошел к Яне, покачиваясь на ногах-соломинках.
— Что-то случилось, сэр?
— Совершенно ничего. Девушка будет вести счет вину, которое мы выпьем; теперь не будет никакой ошибки.
— Ба! Нечего забивать голову бедному созданию такими сложными вычислениями! Я и так веду счет!
— И я делаю то же самое, а девушка сохранит баланс между нами.
Трактирщик воздел руки горе, ушел в кухню и через какое-то время принес ужин. Две служанки, мрачно и настороженно стоявшие в полумраке, быстро и ловко наполнили стаканы и принесли новые кувшины, каждый раз говоря нараспев его номер Яне, в то время как хозяин, опять стоявший за стойкой с кислым видом, вел параллельный учет и спрашивал себя, осмелится ли он долить в вино воду.
Аилл, выпивший не меньше всех, откинулся на спинку стула и разглядывал своих товарищей, вольготно развалившихся за столом. Гарстанг, независимо от обстоятельств, никогда не мог скрыть свое происхождение. Боде, раскрепощенный вином, забыл о своей ужасающей внешности и стал неожиданно забавным. Шарис, как и Аилл, откинулся на спинку стула и наслаждался отдыхом. Фаурфиск с огромным удовольствием рассказывал сальные анекдоты и поддразнивал служанок. Яне говорил мало, но, похоже, находил сардоническое удовольствие в приподнятом настроении друзей.
Каргус, с другой стороны, мрачно уставился на огонь. Аилл, сидевший рядом с ним, наконец не выдержал и спросил.
— Почему ты такой мрачный? Что за мысли беспокоят тебя?
— Самые разные, — сказал Каргус. — У меня в голове каша. Я вспоминаю старую Галицию, отца и мать, и как я ушел от них, когда они состарились, а мог бы остаться и облегчить им жизнь. Я думаю о ска и их грубых обычаях. И я думаю о своем настоящем положении — еда в животе, золото в кошельке, вокруг верные друзья — и это заставляет меня задуматься о перипетиях жизни и краткости таких мгновений; вот теперь ты знаешь причину моей меланхолии.