Санькя
Шрифт:
Саша смотрел в небо.
– У вас ничего не получится, зеленые вы дети. Ты знаешь, что Костенко еще в Америке был завербован. Он же агент ЦРУ! Его за это и посадили, потому что он на их разведку работает. Не за ваши ржавые "калаши", дурья ты голова, его посадили. Просто сейчас с Америкой ругаться не с руки, поэтому придумали эти автоматы. Понял?
Так никто в небе и не появился.
– У меня даже показания его есть, - похвастался Серый.
Сашу внезапно озарило.
– А поедемте, посмотрим?
– попросил он, почувствовав, что говорит с трудом, и слова у него едва получаются,
– Если есть, я тоже начну давать показания.
– Так ты знаешь чего-то?
– Не знаю… но если Костенко агент ЦРУ… я все подпишу.
– Саша старался говорить быстро, но все сказанное получилось так, будто молотком ударили по гнилому ореху. Острые осколки… и обломок зуба Царапает язык… И вдохнуть хорошо никак не получается.
– Никуда мы не поедем, друг, - неожиданно вступил Паленый.
– Должен на слово поверить дяде. Мы не такси - тебя по городу возить. Говори короче, и поедешь посмотришь. Всю ночь будешь читать.
Саше до сих пор казалось, что Серый тут главный, но Паленый, оказывается, мог на своем настоять. И обращение "друг" в его устах звучало как угроза. Хуже, чем "мудило".
Все-таки Саша еще раз к Серому обратился:
– Поехали, посмотрим?
Серый махнул рукой устало. Поднялся и к машине побрел.
– Дурака валяешь?
– спросил Паленый у Саши.
– Привезем тебя, и все заново? Давай, рассказывай. Мы даже ничего документировать не будем. И ничего не скажем никому. Договорились?
– Договорились, - зачем-то повторил, а не ответил ему Саша. И замолчал.
Во рту много слюны накопилось, но сплюнуть ее не было сил. Он чуть повернул больную голову и спустил слюну прямо по щеке. Она текла криво, пробивая дорожку меж потеков засохшей крови.
Несколько секунд молчали.
– И?
– спросил Паленый.
Саша даже не повел глазами, усталый донельзя.
Паленый что-то начал орать, заводя себя, и завелся быстро. Немного попинал лежащего на земле Сашку. Потом его решили поднять, но стоял он плохо - ногу таки ему сломали, кажется. Саша пару раз упал.
С него снова сняли наручники - только для того, чтобы ловко пристегнуть к дереву. Спиной Саша чувствовал кору, и руки были вывернуты неестественно - их едва хватило, чтобы охватить весь ствол…
Его изогнуло всего от нелепой позы, и он смотрел вниз, на ноги свои. Силился поднять башку, чтоб увидеть всех этих уродов, и едва получилось: приметил только багажник машины, на которой они поставили бутылку вина и закусь какую-то примитивную.
Пили уже, кажется.
На Саше порвали рубаху. Пообещали, что сейчас будут бить в солнечное сплетение. Без рубахи очень хорошо видно, куда бить.
Саша даже перестал различать голоса.
Ударили. Задохнулся. Ударили. В голове разлили несколько масляных красок, обильных и вонючих. Вырвало желчью, по лицу стекло.
"Яна - солнечное сплетение…" - вспомнил Саша откуда-то, и это показалось таким жутким бредом, потому что нет ни любви, ни нежности, а только - больно и больно.
Кричали, поднимали за скулы голову его, размахивали перед лицом бутылкой.
"Выпили уже…" - подумал Саша, удивляясь, что ему так
"Ад - это когда уже нельзя терпеть, а умереть - еще не дают", - подумал Саша.
Ударили бутылкой по дереву, к которому был пристегнут Саша, бутылка разбилась. Начали размахивать перед лицом "розочкой".
Зачем-то расстегнули ремень, потянули джинсы вниз. Саша стоял голый, со спущенными штанами, нелепый и жалкий, как всякий голый и беззащитный мужчина.
– Даже Христа не раздевали, гады вы, - сказал Саша и почувствовал, что плачет.
– Христос, блядь, отыскался, - сказал кто-то и ударил несильно и неглубоко "розочкой" Сашу под правый сосок. Кровь потекла мягко, суетливыми струйками.
– Эй, хорош, - сказал кто-то ударившему.
– А то, правда, его закапывать придется.
"Меня не убьют", - понял Саша, но было уже все равно.
– Да ладно, я аккуратно, - сказал ударивший, но отошел, поглядывая Саше на грудь.
Подумалось, что больше не тронут, но ошибся.
Опять подошел Серый, что-то говорил, Саша пускал длинную слюну, она раскачивалась. Глядел на кровавые узоры на животе.
Отстегнули от дерева, упал на землю. Уже без наручников…
Били… как будто это уже было… по голове… и куда-то еще - в те органы, которые поставляют воздух. Взлетала офицерская, длинная дубинка. Падала со свистом.
Точно - это уже было… Воздуха не стало, но отчего-то его было достаточно внутри тела - настолько много, что можно было не дышать ртом. Били с оттягом, в жестком, все убыстряющемся ритме, и он сам подставлялся под удары, стремился им навстречу всем телом. Принимал унижение легко, чувствуя, что хочется закричать, но нет голоса. И не надо.
Было, это было, да.
И сводит ноги. Бейте в ноги, просил он, их сводит. Казалось, что чем сильнее будут бить, тем скорее отпустит боль мышцы, скручивающиеся в жесткие жгуты. И мышцы расслабятся.
Откуда-то, всего на секунду, вновь пришло острое и болезненное зрение. Увидел: подпрыгивающие подбородки, влажные от пота, тяжелые.
Новый удар вывел его из сознания, и он догадался, зачем его били: едва он утерял связь с рассудком, его начали фотографировать - несколько фотографов сразу, невидимых за вспышками их аппаратов. Эти вспышки три или четыре раза остро, болезненно выхватывали его из засасывающего, черного, огромного. Каждая вспышка озаряла его расширенные зрачки и раскрытый красный рот, в котором клубился и путался, вырываясь наружу, крик. Им явно хотелось зафиксировать момент его гибели. Но последние вспышки показались слабыми, размытыми, словно его фотографировали из тумана…
И все пропало.
Глава восьмая
Или только началось?
Он пришел в себя поздно вечером. Может, час спустя, может, два. Под животом было сыро.
Сначала подумал: "Я не умер".
Потом подумал: "И не умру".
Вспомнил: "А зачем они меня фотографировали?"
И понял вдруг: никто его не фотографировал. Показалось.
Попытался встать. Руки, как ни странно, работали. Но подняться не вышло.