Сара
Шрифт:
Он ткнул пальцем в мою книгу:
— Я знаю все псалмы, от первого до пятидесятого. А ты сколько знаешь?
— Я знаю много песен.
— Чего? — презрительно фыркнул он. — «Песен». Есть только «Песнь Песней». Вот дятел.
— Вовсе нет. Я умею читать, — ответил я честным взглядом.
Он заухмылялся, морща свой вздернутый нос, щедро осыпанный веснушками, будто кулич крошками мускатного ореха.
— А ты ему расскажи, что знаешь песни… оттуда, — сказал он, со смехом тыча в книгу. Я рассмеялся
Я закатил глаза, задумчиво уставившись в потолок. Предпоследняя «любовь» Сары ходила с «ирокезом». Он и мне выбрил волосы, оставив на голове крашеный хохол: взрослые показывали на меня пальцами, а дети смеялись. «Дурень, в том-то и кайф быть панком — нужно все время шокировать», — твердил он мне. Частыми смачиваниями и растираниями я превратил ирокез в нечто похожее на разделительную полосу скоростной автострады, размазав его по голому черепу. Увидев такое надругательство над святыней, он с проклятиями выбрил меня наголо. Сам же красил свой хохол пронзительно розовой краской, пока не попался на глаза шерифу, который арестовал его за нарушение общественного порядка. Там его ждала та же участь: попугайский ирокез пришлось сбрить наголо. Тогда он стал учить меня подпевать магнитофонным записям «Секс Пистолс». Слов я не понимал, но Сара смеялась до колик, когда мы с ним репетировали, и временами даже подхватывала.
— «Я анти-христ, — неуверенно затянул я, искупая неточное знание громкостью. — Я ан-нигилист… анти-глист, поцелуйте меня в зад…», — и так далее.
Он уставился на меня глазами величиной с пятаки, с отвисшей челюстью.
— Здорово, — выдохнул он.
— «Секс Пистолс» — со знанием дела кивнул я, закончив пение презрительным плевком, точно воспроизводя манеру исполнения моего учителя. Плевок запузырился на скромном деревянном полу, чуть обрызгав его лакированные ботинки.
Теперь настала моя очередь ухмыляться.
— Ты одержимый, — заявил он, больше не улыбаясь. — Не забудь спеть это ему.
— Я еще знаю.
— Да ну? — ответил мой новый знакомый с коротким смешком.
— Еще я знаю «Убитых Кеннеди».
— А это что?
— «Слишком бух, чтобы драть», — напомнил я. — То есть — слишком пьян, чтобы трахаться.
Он хлопнул по коленям, согнувшись в три погибели и давясь от смеха, даже зажимая рот ладонью, но это мало помогало.
— Эту тоже спой. Обещаешь? — Я тут же кивнул, довольный тем, что приобрел нового друга. — Только не говори, что я тебе сказал. Пусть это будет секрет. Я просто помогаю тебе.
— А как тебя зовут?
— Эрон, — ответил он. — По-библейски значит «Аарон», — он вытер глаза от слез.
— Ты знаешь Сару?
— Да, это одна из моих старших сестер, но она блудница — сбилась с истинного пути. — Он деловито поправил галстук.
—
— Тогда тем более ты должен спеть ему… давай дальше, что ты там еще знаешь?
И потянул меня в комнату, которая с этих пор стала моей новой квартирой.
В пять утра Эрон — или по-библейски Аарон — разбудил меня. Я сразу зашарил вокруг в поисках игрушки, и тут вспомнил, как Джоб — иными словами, Иов, другой такой же русый мальчик с губами, как розовый бутон, и сонными глазами, сказал мне, когда мы укладывались:
— Это идолопоклонство, за такое сгоришь в аду.
Он забрал медвежонка, и больше я его не видел.
Я спал, засунув большой палец в рот, и проснулся оттого, что девочка — миниатюрная копия Сары — дергала меня за руку.
— Так делать нельзя.
Не прибавив ни слова, она удалилась из комнаты на женскую половину.
Эрон уже оделся. Он стоял у образцово заправленной кровати с резной спинкой, точно такой же как моя, с таким же плоским матрацем, вот разве что у него была настоящая подушка.
— Заправь постель и одевайся. У нас дежурство. — Он указал на деревянный шкафчик. — Одежда там, тебе подойдет. В твоем возрасте я ее уже относил.
Я стал одеваться, оглядывая голые стены.
— Поторапливайся! — распорядился Эрон. — Мы уже должны быть на дежурстве.
Мы сидели на длинной, отполированной задами скамье в закопченной комнате с кирпичными стенами и чистили картошку. Перед нами стоял здоровенный мешок.
— Обязательно спой ему все свои песенки, — ткнул он меня ножом для чистки — округлым и с узкой щелью посередине. Я кивнул, зевая. Он ухмылялся, разглядывая картофелину, которая была у него в руках.
В полседьмого мы с Эроном стояли в галерее. Стены здесь также отличались убожеством: они были просто выкрашены известкой. Еще пять таких же светловолосых мальчиков стояли перед нами. На всех были одинаковые белые стихари до пят. Кто-то шлепнул меня сзади по затылку. Когда я обернулся, Эрон с нахальной улыбкой заявил:
— Это не я. Клянусь крестными гвоздями!
Все зафыркали от удовольствия. Сбоку открылась дверь, и повалил едкий парок, обжигающий горло. Высокий жилистый, но достаточно плотный парень-блондин махнул мне:
— Давай сюда.
Он указал на большую фарфоровую ванну, над которой поднимался туман. Я вопросительно посмотрел на него. Кошачье лицо сложилось в ханжескую гримасу. Со вздохом закатив глаза, он проговорил изможденным голосом:
— «Если у кого случится излияние семени, то он должен омыть водой все тело свое, и нечист будет до вечера».
После чего, слизнув бисеринки пота над губой, авторитетно добавил:
— «Левит». — И покачал головой. — Приступим.