Сара
Шрифт:
Он протянул мне руку. На нем были одни трусики-«боксерки». Голую грудь покрывала тонкая пленка пота. Я взял его за руку, и меня повели к чаше ванной, по краям покрытой розовыми трещинками, словно налившиеся кровью глаза. Рука его была влажной и теплой.
— Ну, — подсказал он. После чего снял с меня стихарь и остальную одежду, включая нижнее белье, слегка оцарапав ногтями. От него исходил острый запах соли и хлорки. — Ступай, я тебе помогу.
Он обхватил меня под мышками. Его дыхание защекотало шею, и я заржал.
— Какой ты… прямо пушинка. — Он держал меня над
И стал опускать меня ниже. Довольно-таки быстро это у него получалось. Всего несколько секунд — и ноги мои ошпарил кипяток. Я взвизгнул и стал цепляться за края.
— Нельзя! — послышался оклик. Блондин сцепил мои руки в одной своей ладони, а другой зажал рот. — Не хватало еще, чтобы мне из-за тебя назначили порку. Давай, заткнулся и полез, — угрожающе пропыхтел он в мое ухо.
Глаза мои задернулись слезами — я смотрел словно сквозь мутную пелену, в которой расплывалось все окружающее. Я промычал сквозь пальцы, плотно сжимавшие рот.
— Ничего, привыкнешь, освоишься. — говорил он. Сграбастав с края раковины щетку с толстой грубой щетиной, он стал тереть меня ниже живота. — «Да будешь чист…»
Он все сильнее вгрызался щеткой в мой пах, а я — зубами в его руку.
— «Очищаешься во имя…» — Он стал совершать щеткой круговые движения, надирая мне живот:
— «… Во имя Господа нашего…», — он благоговейно зажмурил глаза.
Щетка заехала мне между ног, продолжая там свою беспощадную работу. Я еще сильнее сдавил зубами кожу на его ладони, едва не прокусывая ее. Я боднул головой. В ответ он впился мне зубами в шею, словно сука, переносящая щенка над водой.
— Аминь, — наконец пробормотал он, разжимая клыки.
Щетка исчезла, меня вынули из воды и предупредили: «Еще пикнешь — полезешь обратно». Я с пониманием кивнул.
— Так что не рыпайся.
Я кивнул еще раз. Тогда он отпустил руку, и я смог наконец толком вздохнуть. Надо мной высилась его сильная мускулистая фигура.
— Ну вот, все не так уж плохо — а ты боялся. Даже копчик не помялся.
Я посмотрел вниз — кожа у меня была вся в ссадинах — длинных кровавых полосах, которые оставила щетка. Между ног жгло невыносимо. Не помогло даже полотенце, которое набросили на меня сверху, вытирая после «очищения».
В семь я уже стоял в нижней галерее (так называемая «чистка» происходила на верхней), возле дубовой двери, за которой скрывался мой родной дед. Эрон за мной, остальные мальчики выстроились следом. Во всех было что-то знакомое, смутно уловимое, как будто одна и та же черта присутствовала в их внешнем облике: казалось, словно мои черты, преломившись в зеркале, вдруг распространились по лицам других людей. Все были одеты одинаково, как мы с Эроном, в куртках, галстуках и штанах из мягкой черной ткани. Эрон шепнул мне, чтобы я непременно порадовал старика знаниями в области фольклора панк-групп, а также непременно пожаловался на то, что вода в ванной чересчур горяча. Кожа у меня все еще пылала, поэтому я вышел на построение без трусов и нижнего белья.
— И не забудь сказать ему, что ты без трусов, что вообще их не носишь! — Эрон
Дверь распахнулась, и еще один блондин старшего возраста, одетый, как и все остальные манекены, вышел на слабых ногах. Колени у него дрожали, он смотрел исключительно в пол. На меня, стоявшего впереди всех, даже глаз не поднял. Я проследил, как он уходит по галерее, осторожно, словно под ногами у него был не пол, а натянутый канат. Изредка он притрагивался пальцами к деревянным стенам, чтоб сохранить равновесие.
— Джеремая, — раздался голос деда из кабинета.
Вздрогнув, я приник к стене и затаил дыхание, словно бы надеясь, что в этой очереди у меня найдется тезка.
— Я не повторяю дважды, Джеремая! — Голос у деда был властный, командирский. Тело мое, само повинуясь внутреннему зову, двинулось навстречу судьбе. Я переступил порог.
Утренний луч света, пробивавшийся из окна, покоился у него на столе.
— Зайди. Закрой за собой дверь, Джеремая.
Я повиновался, затворив тяжелую дверь колоссальных размеров. Медная рукоять завиляла в моих руках словно песий хвост, приветствуя, пока не раздался щелчок замка.
— Джеремая…
Я медленно обернулся на зов предка. Длинные ряды книжных полок, не похожих на библиотечные: все тома тут были кожаные, увесистые, в черных, бордовых и коричневых переплетах, и полки простирались до самого высокого потолка. Они походили на те этажерки из таинственных кабинетов, где, если сдвинуть определенный том, открывается ниша или подземный ход.
— Джеремая… — снова многозначительно повторил тот же спокойный голос. Дед нетерпеливо постучал ботинком, привлекая внимание. Я тут же повернулся к нему, застыв. Как только глаза привыкли к свету, я смог получше разглядеть его. Он хмурился, сдвинув ладони на черной мозаичной поверхности стола.
Я хотел обратиться к нему по-родственному, поблагодарить за спасение — словом, выразить те чувства, что обычно питаешь к близким людям. Мне хотелось сделать ему что-нибудь приятное. Вот так, для начала знакомства.
— Я знаю несколько песен, сэр, — вырвалось у меня, и тут же я почувствовал себя так, словно нечаянно столкнул с крыши бак, полный дождевой воды, и он прыгает по скату — я уже не в силах остановить неминуемого: а внизу многолюдная улица.
— Ты должен учить псалмы, Джеремая, — отчасти это прозвучало как вопрос.
— Эрон сказал, чтобы я вам обязательно спел, — я перевел дыхание и договорил, — сэр.
— Значит, Эрон сказал… — повторил он. И положил одну ладонь поверх другой. Руки его отличались ослепительной, неестественной белизной, с тонкими голубыми прожилками, похожими на пиявок, забравшихся под кожу. Маленькие мизинцы выжидательно постукивали.
— «Я анти-глист, я анти-христ», — завел я, тут же сбившись с мелодии. — я анти-дрист…
— Джеремая, — вмешался он, — что это за псалом? — Он вопросительно склонил голову набок, точно собака, которая не может узнать — свистит это хозяин или кто другой.