Сара
Шрифт:
— Запри на щеколду.
Я встретился с ним взглядом: это были странные глаза, в которых притаился животный страх и старческая усталость, и вместе с тем сейчас Эрон казался таким маленьким и бессильным — гораздо меньше и слабее меня. Он сжал губы, растерянно моргая мокрыми глазами. Посмотрев на меня с тоскливой решительностью, он вырвал руку, которую мне отчего-то не хотелось сейчас выпускать.
— Запри, — повторил он.
Я подчинился.
— «Ибо огонь возгорелся во гневе Моем, — забубнил он, — …жжет до ада преисподнего». — Я вытер насухо руку о штаны и опустился на стул… — «и поядает землю и произведения ее…» — Тут я обратил внимание, что у самого пола в конуре проделаны дырочки для
Стены были совершенно голыми, не считая картины в раме, на которой был изображен Спаситель.
— «…соберу на них бедствия…»
Иисус был не на кресте. Вид у него был благостный, и смотрел он приветливо, почти что с улыбкой.
— «…и истощу на них стрелы Мои: Будут истощены голодом, истреблены горячкой и лютой заразою…»
Черный жук медленно подбирался к моей ноге. Подождав, пока он приблизится, я поднял Библию.
— «И пошлю на них зубы зверей…» — Жук внезапно свернулся в комочек. Или это был крошечный шарик, выкатившийся из кельи? — «и яд ползающих по земле». Встав с табурета, я изо всех сил обрушил на жука Библию.
Эрон на миг замолк, затем продолжил:
— «Отвне будет губить их меч, а в домах ужас…»
Опустившись на табурет, я попытался отыскать главу, указанную Эроном.
— «И юношу, и девицу, и грудного младенца, и покрытого сединою старца…»
Раздавленного жука я задвинул ногой под молельный ящик.
Незадолго до появления бабушки Эрон прервал чтение. Я слышал только, как он пыхтит, изредка постанывая: слов почти не было, одни междометия. Он не отвечал на мой стук. Я уже собирался открыть дверь, но вдруг испугался, что он попадет в геенну огненную, а меня за этот проступок там же будут поджидать псы смердящие. Я стал читать за него, вдруг, словно по наитию, обнаружив место, на котором он оборвался. Эрон не откликался, только поскуливал.
Заслышав шаги с лестницы, я тут же схватил Библию и приложил ее к дверце собачьей будки, заклиная зло, таящееся там. Так поступали герои в фильмах о вампирах.
— Кто-то идет, — сообщил я шепотом, уже не уверенный, Эрон там в ящике — или же он превратился в собаку.
И тут в комнату вошла бабушка: я уткнулся лицом в книгу, делая вид, будто усердно читаю.
— Час прошел, — сообщила она с постной физиономией. И постучала по деревянной крышке.
— Марш в ванну. Много было ошибок, Джеремая? — спросила она, даже не поглядев в мою сторону. Склонившись, бабушка откинула щеколду: Эрон зашевелился, подавая признаки жизни. Дверца со скрипом отъехала в сторону. У меня замерло дыхание.
— Джеремая! — рявкнула она.
— Ни одной, он ни разу не ошибся, — поспешил я, вглядываясь в черное отверстие конуры.
— Твоя мать никогда не учила Библии. Она и тебя не довела до ума. — Бабушка нетерпеливо мотнула головой: из будки появилась сначала человеческая нога, затем рука. — Скорее, Аарон. — Она забарабанила по ящику.
Высунулась вторая нога и затем весь Эрон. Он сидел, ссутулившись, перед дверью.
— Тебя ждет задание, Эрон. — Она притопнула ногой.
Он протянул руку, и я поспешил помочь ему встать. Колени у мальчика тряслись: голые коленные чашечки были усеяны какими-то шариками.
— За мной. — Она развернулась и направилась вон из комнаты.
Эрон сделал несколько неверных младенческих шажков следом, щурясь от света. С ног его посыпались буро-зеленые катышки — и я понял, что это. Бабка выключила свет, и оба отправились за порог. На миг задержавшись в темноте, я со страхом уставился в жерло конуры. Протянув туда руку, я ощупал пол. Под рукой что-то зашевелилось, перекатываясь.
— Джеремая! — раздался снаружи властный бабушкин голос.
Я ринулся вон из подземелья и догнал их уже на лестнице. Эрон еле
Эрон давал мне уроки Библии, и я был прилежным учеником. Настолько, что вскоре стал совершать продолжительные поездки в город и там заимел свой перекресток. Я расхаживал взад-вперед со стопкой брошюрок и раздавал их прохожим. День напролет вещал о геенне огненной и первородном грехе. Дети, проезжавшие мимо на великах и скейтбордах, плевались в меня. Взрослые откровенно посылали подальше или трепали по щечке и гладили по коротко остриженным волосам. Но я твердо собрался на небеса. Ведь зло и порок оставили меня в покое. Теперь, когда мимо проходила полиция, у меня уже не замирало сердце. Я чувствовал, как нечто новое живет во мне, ежедневно творя чудеса, заботясь и исцеляя. И стоило мне пасть, как верная рука деда немедленно подхватывала меня, прижимая к столешнице, кисло пахнущей лимонной мастикой, и я с замиранием ждал первого удара. Да, я рыдал, но я очищался. Я был с ним, дедом, и между нами не было никого постороннего — кроме ремня — то бишь исправительной розги.
Правду сказать, временами я даже напрашивался на экзекуцию, забывая уроки, «мадам» или «благодарю вас». Но это было вызвано моим рвением. Мне хотелось снова и снова чувствовать его жаркое мятное дыхание за спиной, слышать звон пряжки ремня, снимаемого с серебряного крючка в его кабинете, видеть, как он отирает лоб вышитым платком, аккуратно доставая его из кармана и всякий раз потом складывая. Я всегда благодарил его после экзекуции, как и остальные, но вносил особый смысл в эту признательность. Потом я всем рассказывал, что было совсем не больно. В мое сердце вселялось тепло. Временами мне нужно было нечто большее, чем одобрительный кивок, когда я знал из Библии больше остальных, когда помогал Джобу-Иову тереть меня щеткой так нещадно, что кожу потом саднило как будто ее с меня сдирали заживо, или когда закладывал в очередной раз Эрона, который не пользовался туалетной бумагой, чтобы не прикасаться к своему аппарату, когда ходил по-маленькому. Я ощущал, как любовь деда начинает испаряться. И тогда меня закладывал Эрон. Таким образом, он приближался к Богу, и я предоставлял ему возможность почувствовать силу, соединяясь с дедом, которому он меня «сдавал», сообщая о моих проступках. Но все, чего он достигал — благосклонный кивок все того же непроницаемо-каменного лица, однако я получал возможность попасть в его кабинет и насладиться его любовью.
И вот настал день, когда в моей жизни снова появилась она. Я услышал ее голос еще издалека, когда она поднималась по лестнице. Выскочив из постели в коридор, я свесился за перила, заглядывая вниз.
— «Господь долготерпелив и велик могуществом… — говорила она, — и не оставляет без наказаний…» — Она сама говорила безнаказанно медленно, к тому же постоянно спотыкаясь о ругательства. — …Наум, глава первая, стих третий, чертов сукин сын!
Послышался раскатистый звон оплеухи. Я сбежал вниз по лестнице.
— Ничего, ничего — не оставляет без наказаний, — твердила она с каким-то пьяным смехом.
— Вон из этого дома, сейчас же, — услышал я голос деда. Однако тон его заметно изменился: в нем не было обычной холодной уверенности.
— Дже-ре-ма-я! — завела она нараспев. — Мой малыш, ты где? — И ему: — Или ты скажешь — он твой? Да, я же, кажется, кукушка-потаскушка, ты мне хочешь напомнить об этом?
Новая пощечина. Она рассмеялась, затем вновь завопила мое имя.