Сара
Шрифт:
Как-то утром я услыхал, как Сара орет по таксофону. «Шнайдеру Грузоперевозки» удалось перехватить ее на обратном пути из клуба.
— Отшейся, мудак! — вопила она. — Нет, не возвращайся, твои сушеные яйца сгодятся только на затычку для ванны.
Я включил сериал про Багса Банни погромче, но все равно из коридора доносились удары трубки, которую она вознамерилась разбить об аппарат.
Да и платьица были так себе…
Я почти не выходил. Только в забегаловку за «чириоуз» и в магазин при гостинице,
Полиция опять положила на меня глаз, поскольку во мне снова возникло зло. Сара сказала, что в стрип-клуб приходил коп и показывал мою фотографию. Сперва я не поверил, но неделю спустя полицейские мигалки и сирены окружили здание клуба.
Я спрятался под кровать. Полиция колотила в двери по всему коридору. Снаружи зазвенели ключами, затем щелкнул замок, и я прижался к вытоптанному пыльному ковру.
— Видишь, амиго, — здесь нет проституток, — твердил кубинец-портье.
Фонарики зашарили по полу. Черные ботинки направились прямо ко мне.
— Нету, нету, — тараторил портье. Но ботинки были уже возле самой кровати, и я затаил дыхание. Они остановились и затем направились в сторону ванной.
— Я же говорил вам — нету!
Три дня Сара не появлялась дома.
— Меня три дня продержали в кутузке! — закричала она, бросая в меня снятыми туфлями. В этот раз я не стал уклоняться и прятаться. — Слава Богу еще, хозяева клуба вытащили нас оттуда… или я бы тебе показала! — Лицо ее приобрело желтоватый оттенок, руки тряслись.
Довольно долго после ухода Сары я оставался под кроватью, выскакивая оттуда, только чтобы забежать в туалет, захватив попутно пригоршню хлопьев «Динг-Донг». Но иногда я предпочитал перетерпеть. Я молил Иисуса исцелить меня от зла, спасти меня, возродить. Я перечитал на память все псалмы, все притчи, главы и стихи, которые знал, сотни раз, пока они не заполнили мои сновидения.
— Прости, прости, — шептал я, обращаясь к Саре. — Я… я пытался отразить Сатану. Я не хотел, чтобы он снова завладел мною.
— Ладно… допустим… но ты должен был лучше постараться! — Она сидела на кровати, обхватив колени, и тряслась от рыданий.
— Я молил Господа, чтобы он вернул тебя. Молил и молил…
— Заткнись, паскудник…
— По… полиция меня не нашла, и ты вернулась — потому что я просил его. Это он привел тебя домой. «В Господе спасение мое и слава моя: камень силы моей».
Она сграбастала с ночного столика тяжелый стакан из мотеля — увесистый, с толстыми стенками. Стакан со стуком ударился мне в ключицу. Я слышал, как в ней что-то хрустнуло.
— Твое счастье. Я целила в твою паскудную наглую рожу!
Боль кромсала меня ледяными ножницами, но я даже не шелохнулся. Только вытер слезы.
— Что уставился на меня, чертов недоделок? Что? Думаешь, ты лучше? Да если б не я, гореть бы тебе в аду! — Она подняла стакан, который, отпрыгнув от меня, подкатился к ее ногам.
—
— Я же тебе сказала — заткнуться!
Словно в замедленном кино, я видел, как она размахивается и швыряет в меня тем же стаканом. Глаза мои неотрывно следили, как он приближается к моему лицу. Но удар пришелся в живот. Я согнулся, оттого что мгновенно перехватило дыхание.
— Ты у меня научишься держать язык за зубами.
Распрямляясь, я улыбнулся ей — ведь она не ударила меня по лицу. Даже не целилась — а то бы непременно попала. Я улыбался, схватившись за живот.
— Проваливай к черту, — хрипло взвизгнула она. — Ты, чертово отродье.
Улыбка застыла у меня на лице, я продолжал держаться за живот, не в силах сдвинуться с места, чувствуя, что тут же упаду. Тогда она бросилась на меня, вцепилась в волосы, запрокидывая назад. Я невольно уцепился за ее руку, но тут же резанула боль из-под ключицы.
— Ах ты, выродок.
Я пытался сохранить равновесие, но она тащила меня, спиной вперед, выламывая позвоночник. Комната пошла пятнами, расплываясь, я слышал, как скрипнула дверь в коридор.
— Больше никогда не приду за тобой. — Кожа ее руки была мягкая и гладкая, как на дамской сумочке. — Убирайся прочь, негодник, барахло, чертов урод. — Она встряхнула меня за волосы. Я ощутил пинок в бок, затем другой. — Сгори в аду, прошипела она и вышвырнула меня в коридор. Когда попадешься полиции, они сожгут тебя заживо. Но только сначала хорошенько поджарят на углях. — Она плюнула в меня и попала точно в рот. — А потом тебя допекут… в преисподней! Так что на твоем месте я бы… держалась подальше от копов! — Она тревожно оглядела коридор. — Скажи спасибо, что я их сама не вызвала.
Затем тихо закрыла дверь, будто ничего не случилось — словно домохозяйка только что выпроводила назойливого коммивояжера. Я сидел в коридоре, бессмысленно разглядывая отпечатки ботинок и вмятины на двери у самого пола. Кто-то рвался сюда, видимо, сильно хотел, чтобы пустили обратно. Облизнув губы, я прислушался к боли, от которой надрывалось тело. Затем из последних сил поднялся и увидел перед собой расплывающуюся тьму. Вывески и фонари клуба утонули в ней — там несколько дней не включали света. Слышалось только трепетание мотыльков о зарешеченные ночники и стрекот цикад, а также отдаленное жужжание с трассы «Оранж Блоссом Трэйл».
Обходя мотель, я обнаружил кусты под деревьями. Мне часто попадались засыпавшие здесь дяденьки, пропахшие мочой и алкоголем, их машины одиноко дежурили всю ночь у стрип-клуба. «Она не целилась мне в лицо», — повторял я про себя, чувствуя во рту вкус ее слюны.
На следующий день я прятался за отелем на заднем дворе. Я пил из протекающего пожарного крана. И прятался при малейшем намеке на звук полицейской сирены.
Ночью я прислушивался к голосам идущих в клуб и возвращающихся оттуда стриптизерок. Наконец я узнал ее голос.