Сара
Шрифт:
Голографический плакат с папой Иоанном-Павлом Вторым на потолке снова подмигнул мне, на этот раз несколько игриво. Все столпились вокруг кровати и не спускали с меня глаз. Улыбнувшись, я сделал ручкой, как Пух накануне утром.
Последовал хлопок огромных ладоней, от которого все вздрогнули.
— Ладно, ребята, спасибо за кавалькаду.
Ле Люп снова хлопнул в ладоши, и все потянулись к дверям, продолжая гудеть под нос: «Мы не узрели тебя» в тональности «фа».
— Так, значит, святая, — произнес Ле Люп похоронным голосом. Он опустился на кровать рядом со мной: маленькие свинячьи глазки сверкали.
Я услышал, как Пух презрительно щелкнула языком.
— Ладно, Пух, тебе уже пора на вечернее дежурство. Надеюсь, Джакалоп сегодня не оставит тебя.
— Ле Люп, ты же не веришь…
— Во что я не верю?
— Во всю эту белиберду, что она святая? — Пух предусмотрительно держалась на безопасном расстоянии.
Ле Люп поигрывал моими кудрями, словно кот с мышиным хвостиком.
— Разве это имеет значение? — оскалился он. — Шлюха или святая, какая разница? И та и другая приносят деньги. — Тут Ле Люп утробно рассмеялся.
Пух гневно прищурилась на меня. В ответ я опустил голову в подстав ленную ладонь Ле Люпа.
Я продолжал улыбаться в ответ на слова Пух, как Сара, когда какая-нибудь девка катила на нее бочку, выставляя перед собой «розочку» пивной бутылки, разбитой о край стола. Съежившись от ужаса, я, бывало, завороженно наблюдал, как Сара льнет при этом к своему кавалеру, и на лице ее, словно маска, отрешенная улыбка карминово-красного, пунцового рта. Я смотрел, забившись в угол под пыльные полоски света, как ее мужчина бросал банкой из-под пива в разъяренную девку, и кричал той убираться, а Сара после этого победоносно и с чувством превосходства проводила языком по губам.
— Уматывай, Пух, — спокойно сообщил ей Ле Люп.
Пух собиралась что-то сказать, но Ле Люп только сжал кулак, и она моментально захлопнула за собой дверь.
— Ну, а теперь, детка, займемся чудесами, — сказал он, мягко запуская мне лапу в волосы.
Дождя в эту ночь так и не случилось. Небо гремело, сверкало и в конечном счете выдавило лишь несколько крупных капель, не более. Чудо явно находилось в юрисдикции святой, одержавшей победу над чародейством черного змея. Пошептывались о том, что несколько пепельных деревьев вспыхнули от молнии, что могло означать происки черной змеи. Однако Стелла прямо заявила, что вокруг всегда полно еретически настроенных завистников, которые только и ждут случая распространить зловещие слухи.
Пух в эту ночь почти ничего не заработала. Все дальнобойщики валом посыпались смотреть на меня, лежащего на зебровых покрывалах. Они нашептывали молитвы, испрашивая для себя грузовик с обогреваемой гидрокроватью в спальнике, и еще о чем-то, выражавшемся пылающим зудом в паху, обходившимся им так дорого. Ле Люп зажег свечи и старательно жал дальнобойщикам руки, пока они не расщедривались в тарелку для пожертвований.
Бригады телевизионщиков и репортеров так и не появились в округе, но все ящерицы старательно намазывались косметикой и были наготове, чтобы предстать перед камерами во всеоружии.
Пух усиленно распускала слухи, будто Джакалоп дал ей третий глаз. Ле Люп молча засунул деньги, которые она принесла, в ботинок и выставил ее за дверь. Пух приволакивала к нему восхищенных клиентов, чтобы они могли засвидетельствовать ее сверхъестественные способности, но стоило любому из ее «Джонов» увидеть сияющий нимб над моей головой, как он тут же впадал в ступор. Старательно замаскированная Ле Люпом подсветка обеспечивала неровное, однако заметное сияние,
Ле Люп так и не «помазал» меня. Он обращался со мной точно с прикормленным диким зверем — даже гладил с какой-то опаской, хотя, по слухам, все местные ящерицы носили отметины от его зубов. Он никогда не вонзал мне зубы в шею, чтобы оставить свое клеймо и ввести в кровь свою слюну, вызвав вечное неутолимое желание.
Он только гладил меня по головке да пятки чесал. Короче, занимался тем же самым, чем раньше Глэд. И дальнобойщики не смели ко мне прикоснуться. Временами патрон так зажимал мне ладонь, что казалось, сейчас он ее сломает, но я только закусывал губу, не издавая ни звука, и тогда Ле Люп немедленно оставлял меня в покое.
Одежда, в которой я сюда приехал, давно истрепалась и была заменена на ангельские кружевные одеяния в оборочках, в которые облачил меня Ле Люп. Я лежал как декоративное украшение поверх одеял.
Ле Люп пальцем не трогал меня, даже во время переодевания, словно я стал чем-то неприкосновенным. Если я говорил, что не могу дотянуться до молнии на спине, она так и оставалась расстегнутой.
— Он не хочет осквернить тебя своим прикосновением, — пояснила Стелла, кормившая меня с ложечки прямо в кровати. — Как только Ле Люп увидел твою детскую нетронутую кожу — она поежилась, — он испугался, что мог покуситься на тебя и навлечь вечное проклятие на свою душу.
— А также на свой гребаный поднос для приношений, — сплюнула Пух.
— Что это торчит у тебя из-под блузки? — спросил Ле Люп однажды, когда я надел непривычно тесный шелковый топик.
— Это же крестик, разве не ясно? — пояснила Петуния. — Она его никогда не снимает. Самодельный резной крест, он так классно проступает у нес под одеждой.
Я только кивнул и притворно закашлялся, зажимая грудь рукой, чтобы скрыть предмет, выдающий меня с головой.
— Что-то он слишком велик для крестика, — сказал Ле Люп, пересчитывая пачки денег. — Я куплю тебе другой в универсаме «Пэй-март».
Я неохотно расстался с енотовым пенисом, вышвырнув его за окно и понимая, что теперь моя карьера похоронена под одним из раскидистых лопухов скунсовой капусты.
Я завидовал Пух, которая красовалась в кожаных мини-юбках, бюстгальтерах с серебряными блестками, на тонких до головокружения шпильках. Она притаскивала Ле Люпу все больше мятых банкнот, которые он, не глядя, засовывал в башмаки.