Сара
Шрифт:
— Добро пожаловать в «Три Клюки», куколка! Заходи.
И она втолкнула меня вперед.
Я пошел, левой рукой вцепившись в Пух, а правой размахивая перед воспаленными веками.
— Давай, ступенька, еще одна… — говорила Пух, пока я нащупывал лестницу под ногами.
Наконец она вытолкала меня на самый верх.
Скрип алюминиевых ступеней отзывался эхом под моими подошвами. Теряя равновесие, я хватился рукой в поисках перил, но ощутил пустоту и в последней надежде прильнул к Пух.
— Помоги мне, я совершенно ничего не вижу, — всхлипнул я.
—
Звякнул дверной колокольчик, и мое зареванное лицо обдало теплым потоком воздуха.
— Но я же ничего не вижу! — в панике разрыдался я, надеясь, что кто-то сжалится и вызовет доктора. — Ничего! У меня лицо горит!
— Пух, ты что творишь, сучка? — раздался хрипловатый женский голос. — А ведь Ле Люпу не понравится, что ты издеваешься над новенькой!
— Я ей ничего плохого не сделала, Стелла! — огрызнулась Пух.
— Ну-ка, давай ее сюда…
И я почувствовал, как Пух ослабила хватку, передавая меня в чужие руки. У меня дух захватило.
— Подай-ка сюда бутылочку со спреем, Лаймон!
Ко мне прильнуло костлявое женское тело — мослы так и торчали во все стороны. К тому же от нее несло каким-то затхлым прогорклым запахом — какой бывает, если годами не мыться. В эту минуту мне показалось, будто я очутился в птичьем гнезде, среди прутьев и слежавшихся перьев. Я отчаянно зажмурился, уже боясь увидеть то, что неизбежно увижу если вновь обрету зрение.
— Привет, крошка. Меня зовут Стелла. Пух просто пошутила над тобой… — Прекрасный жасминовый аромат облаком окутал мое лицо. — Открой глаза, детка, открой, не стесняйся…
Она раздвинула мне веки, и я глазами ощутил тонкий целебный туман, опускавшийся на лицо.
— Пух не дала тебе лимончика? — Стелла сочувственно защелкала языком.
Я проморгался — глаза понемногу отходили и растворялись в нежном облаке, точно крекеры в топленом молоке.
— Ах, эта несносная Пух… — забрюзжала она и сунула мне в рот что-то терпко-кислое, так что меня мигом передернуло. Я попытался сплюнуть. — Ничего, ничего, потерпи, если хочешь чтобы глаза открывались.
Она закрыла мне рот рукой, от которой пахнуло землей.
— А теперь зажмурься — пусть лекарство подействует.
Чужие пальцы легли на веки, и они послушно закрылись, после чего Стелла замахала руками в жасминовом тумане, бисеринками усеявшем мое лицо.
— Пух просто ревнует — что у кого-то пройдет легче, чем у нее самой с первого раза. Помнишь, что с тобой было, Пух?
Вокруг раздался дружный смех.
— Не надо на меня писать из-за угла и говорить, что дождь! — завопила Пух. — Ты, старая вешалка! А вы все неудачники! — И я услышал, как Пух гневно затопала по алюминиевым ступенькам.
— Я бы на месте Пух тоже побеспокоился, — послышался голос, который мог бы принадлежать кастрированному мужчине. В мои волосы вошла чья-то пятерня, взъерошив их — я скальпом ощутил то же приятное покалывание, исцелившее мои глаза.
— Лаймон! Ступай на кухню, кто тебя
Стелла так замахала руками, выгоняя Лаймона, что выронила меня на пол. Ломтик лимона, вставленный под губу, как пуля вылетел у меня изо рта. Открыв глаза, я сквозь туман увидел, что он попал в какую-то хищную птицу, сидевшую на подоконнике.
— О, проклятье!.. Выронила из-за тебя мою куколку.
Эти слова тоже были встречены смехом, когда потревоженный хищник замахал крыльями и заскреб когтями, точно испуганный кот. Все тут же бросились успокаивать его, производя звуки птичьего двора, чтобы привести хищника в благодушное настроение.
И тут я вдруг снова разревелся. Не от нестерпимого запаха, атакующего со всех сторон, который я готов был вырвать вместе с глазами, лишь бы от него избавиться. И не оттого, что шлепнулся на пол, а все как один, забыв обо мне, смеялись и уделяли больше внимания пернатому хищнику. Я плакал горькими безутешными слезами оттого, что навсегда, безвозвратно потерял Сару, пусть она часто забывала о том, кем мне приходится.
— Надеюсь, ты не ушиблась, крошка? Ле Люп убьет меня, если я разобью его новый товар. Я ничего тебе не сломала? — Костлявые пальцы Стеллы тискали меня, словно тряпичную куклу.
Я хотел сказать, что со мной все в порядке, но стоило открыть рот, как из меня толчками выходили одни всхлипывания: «Сара, Сара, Сара».
— Вот как тебя, значит, зовут? Хорошее имя. Может, станешь, как библейская Сарра, [17] и Господь постучит в твою дверь, — с этими словами Стелла ободрительно потрепала меня по затылку.
17
Сара (др. — евр.) — госпожа моя; Сарра — «госпожа многих», перемена в имени библейской Сары описана в Книге Бытия: XVII, 15.
— Господь может все. Он накладывает проклятие на жизнь — и он же дает на нее благословение, — раболепно вмешался другой женский голос.
— Потому я и не ставлю спираль! Если Господу будет угодно, и я стану плодоносной, как Сарра! — торжественно произнесла Стелла, снова потрепав меня по макушке.
— Почему же он до сих пор тебя не обрюхатил? Я вот ни одной службы не пропускала — а мое лоно иссохло, как колодец в Сахаре! К тому же Господу известно, что я не смеюсь над ним, выискивая беременности, как наша подружка Сара. — Женщина склонилась и потрепала меня по плечу.
— Я никогда еще не была беременной, — ответил я, не переставая всхлипывать.
— Ну, детка, это дело наживное: не сварив свиньи, не получишь ветчины!
— Я залетела с пятью презервативами да еще фольгой, навернутой сверху… — сказала женщина, тонкая и белая, точно рождественская облатка. Она похлопала меня по затылку.
— Я уже никогда не смогу… — вытер я слезы с лица.
— Слушай, Мери Блаженная, а Господь объявлял тебе свою волю?