Саркофаг
Шрифт:
— Спасибо за предложение, но я хотел бы вернуться в часть.
От чего отказывался? От нормальной, культурной службы в городе? От порядка? Что "порядок", как он меня бы связал? Пользовался бы такой свободой, о коей и мечтать не мог! Об этом и старшина говорил:
— Умный ты парень, но сейчас глупость делаешь: соглашайся! Перспектива хорошая, сверхсрочником станешь, жильё получишь.
— Не могу! Друзья в тайге, да и привык к ней… — и врал! Мысли были другие:
"э-э-э, господин подполковник, вы ещё не знаете, кому предлагаете служить при школе! Очень хотелось бы посмотреть вам в глаза после того, как "Особый отдел" сделает
Всё проходит. Пришёл и день, когда курсантам нашей группы было предложено пройти медицинскую комиссию в городской гражданской поликлинике. Медицинские комиссии для водителей "транспортных средств повышенной опасности" во всём союзе были едины и не делились на "воинские" и "гражданские".
Напомнил ротному о своих "глазных минусах":
— Не пройду преграду с названием "окулист", завалюсь! Что делать!?
— Не знаю. Делай, что хочешь, прояви, наконец, "солдатскую сметку", но отчётность по количеству обученных военнослужащих нам не порть!
Понятно! К обманам не привыкать, дело знакомое. Да и что ещё в одном обмане? Одним меньше, больше — что с того изменится!?
В поликлинику мы направились не все, частью группы. Так почему-то определила медицина. Во всех кабинетах "узкие" специалисты от медицины проставили в моей карточке отметку "годен". Оставался последний "барьер"-кабинет с табличкой "Окулист"… Делать шаг "в бессмертие" я не решился: он мог оказаться шагом в "преисподнюю".
Время на раздумье было. Окулиста я мог посетить и на другой день в другой порции учащихся. И тут как-то незаметно пришла мысль о подмене, и кто был её автор — не знаю. Если сказать, что идея была моя — значит признать себя через пятьдесят лет крайне непорядочным человеком. Если Пашка предложил отметить себя в "глазном" кабинете с моей "медицинской картой" — ещё хуже: как можно друга порочить столь недостойным делом?
На другой день Пашка в иной группе проверяемых курсантов отправился в поликлинику своими глазами "добывать" мне стопроцентное зрение…
Нужно ли говорить, что творилось в моей голове за время, когда я смотрел на проверочную таблицу Пашкиными глазами? Сколько раз подумал: "лучше бы сам провалился, чем дозволил другу так рисковать! А вдруг обман раскроется!? Что тогда? Двоих отправят в часть с пометкой "аферисты"!? — время текло ужасно медленно!
И вот он появился! И опять рот от уха до уха в улыбке!
— Получай — своим обычным, но тогда каким-то ленивым голосом сказал Пашка и протянул карту.
Прошло! Получилось! Чудо: я — "зрячий" на оба глаза с оценкой "единица"! Всё! Считай, права "Водителя третьего класса" в кармане! — о том, нужны ли мне права, или я и без них мог прожить — в миг обмана милых медиков о таком не думал.
А потом были экзамены. "Устройство автомобиля", особенно его самую трудную часть "электрооборудование", я сдал "блестяще". Для многих водителей и до сего дня "электрика" автомобиля — "запретная зона". Любой водитель разберёт и соберёт любимицу с закрытыми глазами, но электрика для большинства — "запретная
Потом пришёл день, когда нас всех посадили в кузов ЗИСа 586… или это была другая модель, и гражданский инспектор в чине капитана приступил к приёму "техники вождения":
— Хрен с вами! Если плохо знаешь машину — чикаться с ней будешь больше, чем ездить на ней, а если плохо водишь — другим от тебя беда будет! — прав был пожилой капитан ГАИ!
… я проехал не более двухсот метров, и за эти метры совершил два водительских "подвига": переключился с первой передачи на вторую и на ней обогнал пожилого мужчину с ручной тележкой. Всё! Сдал!
— Следующий!
А потом капитан взял список курсантов, и против всех фамилий, не отрывая руку, нарисовал "циклоиду", коя могла означать единственную оценку: "тройку".
Петька смотрел на действия капитана, и когда понял, что его способности управлять автомобилем капитан оценил в "тройку", как и всем курсантам, недовольным голосом сказал:
— Товарищ капитан, какого хера поставил мне "тройку"!?
— А ты, ебёна мать, разве лучше, чем на тройку, водишь!? — большего восторга от беседы равных людей никогда ранее не испытывал! Восторгу не было предела! Петька, Петька, для тебя не было авторитетов! Да и капитан ГАИ вызвал восторг: ни обид, ни криков, а была всего лишь обычный разговор с применением слов из лексикона профессионалов.
На другой день была выдача "корочек". Собрали, поздравили с "успешным окончанием учёбы". Было немного грустно. Возможно, что грусть моя была "гуще", чем у других: из "матюгальника" прекрасный, сильный голос Георга Отса исполнял:
"…ты забыл Прованс родной,
где так много светлых дней
было в юности твоей…"
— нет, не забыл я "Прованс родной", ради тебя отказался, возможно, от хорошей жизни!
Прощай, Тильзит! Не забуду тебя, как и Люблин! Спасибо вам, когда-то "закордонные", а ныне "советские" города! Если раньше во всех наших "опросных листах" признавался, что "был за границей" один раз и в Польше 43 года, то отныне буду писать: "дважды": вторым будешь ты, когда-то немецкий город Тильзит.
Прибалтика — она и есть Прибалтика. Можно привести данные о том, сколько дней в году солнечных, а сколько пасмурных. И как бывшие жители города использовали редкие солнечные дни: они в серую краску стен домов подмешивали слюду, и когда солнечные лучи пробивали облачность — стены искрились! Что сказать? "Пусть редко — но с блеском"?
Возвращаюсь в часть! В тайгу! К полянам черники и зарослям малины! К грибам! К ребятам! К картошке, варенной в ведре, но с рябчиками! Прекрасен Тильзит, но не даст он того, что дала тайга! Не растёт в Тильзите морошка, нет брусники и клюквы в Советске!
… в первую неделю нахождения в Прибалтике на шее моей всего за сутки выскочили пять фурункулов, и я ходил, не поворачивая головы, как волк. Училищный медик сказал:
— Это от смены климата. Ничего, пройдёт! — и сам понимал, что "пройдёт", но как скоро!? Шея болит, так нет вам, ещё и контроль над тобой установлен! Ну, ничего, "контроль" пустяковый, прорвусь!
Глава 10. Здравствуй, батальон!
Рассказывать о том, как возвращались? Интересного ничего не было, если не считать необыкновенную смелость перед столичными патрулями: