Саркофаг

Посняков Андрей

Впрочем, в быту все ж таки ханжества было меньше, все имело свои имена, называлось, как называлось: не бойфренд, а хахаль, не раскованная девушка, а шалава или, еще круче, бл…дь, и не мент, а уважительно-боязливо – «сотрудник»!

– Ну, располагайся… Чайник я сейчас принесу. Только мы это… с Альбертом в кабак собрались, ты уж извини… Да, наверное, так еще и лучше. Не обижаешься?

– С чего бы?

Ай, на самом-то деле обидно было, да еще как! Это что же, шел, надеялся… И на тебе – обломись, парень? А впрочем, немного таких мужчин найдется, готовых признать за женщиной – особенно за собственной женой или подругой – недюжинный ум, практичность, начитанность, деловую хватку… У-у-у, куда там! Отсюда и эти щенячье-сюсюкающие

прозвища – «пупсик», «котенок», «малыш», нет, не от любви вовсе, от подспудно таящегося желания показать свое превосходство. Как же, я мужик, а она… так, сбоку припека. И когда что-то – кто-то! – из этого привычного круга выбивается, о, тут «мужики» готовы на всякую подлость. А уж обозвать женщину нехорошим словом, обсудить в курилке «достоинства» – тут им нету равных! Бедные женщины, если б вы только знали… Впрочем, те, кто хочет, знают, но есть и такие, кто предпочитает закрывать коленками уши да твердить: «Хоть плохонький, да мой!» Господи, да выгоните вы этого нищего брюзгу-алкоголика на фиг! Живите свободно, для себя и детей, а для секса можно и получше, и помоложе найти, или даже купить – почему бы и нет-то? Если с вашим, с позволения сказать, благоверным, кроме как о футболе или рыбалке и поговорить-то не о чем? Да, есть еще такая порода «мужиков», вечных маменькиных сыночков, которые вообще сами о себе заботиться не привыкли, не умеют, не хотят… да и не способны, коли уж на то пошло. Ни обед приготовить, ни постирать, ни прибрать за собой… Господи, вечные дети, подростки с задержкой умственного развития.

Зато они очень любят рассказывать пошлые анекдоты про глупых блондинок. А прислушаться, о чем треплются с такими же «мужиками», – уши завянут: «А я такой еду… а он подрезал… а я его… о-о-от… а гаишник, сволочь… а я ему… а он… о-о-от… короче, а тот козел… а я… я… я… я… я-я-я-я-я!» Нет чтоб: «Знаете, вчера я наконец-то затащил супругу на выставку Клода Моне!» Или: «Недавно перечитал Мориака, знаете, совсем другое впечатление, нежели раньше. А эта его вещь, „Мартышка“, просто потрясает до глубины души, советую всем прочитать!» Или…

Впрочем, что выдумывать? Так и будут гундосить, в лучшем случае про футбол, про машины да про себя любимого, того не понимая, что любой нормальной женщине с таким вот «мужиком» откровенно скучно! А если он еще и в постели не ах, хотя и думает, что очень даже ах, то и вообще – туши свет, сливай масло!

Ах, женщины, красавицы, умницы, как же вы себя недооцениваете-то?! Куда лучше оплачивать услуги любовника, чем тащить на себе груз в виде вечно пьяного, ни к чему не пригодного муженька. Что-что? Когда-то, наверное, была любовь?

И куда ж все делось?

Вот такие вот мысли почему-то пришли в голову Тихомирову, едва только Гуля затворила за собой дверь. В конце концов, за что на нее обижаться-то? По здравом размышлении совершенно не за что! Скорее уж ей… Ишь, явился – не запылился. А засунуть свой глупый мужской шовинизм в задницу слабо?

Максу после всех этих мыслей уже было не слабо.

Дверь снова открылась:

– На вот чайник…

– Гуля! Спасибо тебе большое! Мне действительно нужно было просто переночевать, без всякой задней мысли… Ты, пожалуйста, меня извини, за то что не вовремя…

– Ну уж… – Девушка явно смутилась. – Не за что, ночуй спокойно.

– А завтра я рано-рано уйду. Ключ где оставить?

– В ящик брось, если не трудно. Я часов в десять приду – заберу.

– Ну, вот и славненько. Счастливо погулять, Гуля!

– Спасибо…

Гульнара на миг задержалась в дверях, обернулась и, чмокнув Максима в губы, тут же ушла.

Тихомиров прилег на кушетку и снова задумался, все на ту же тему – взаимоотношений мужчин и женщин. Вдруг вспомнился один случай, еще из той, дотуманной жизни, когда какой-то мужик, припарковав у супермаркета разукрашенную и оклеенную немыслимыми наклейками «семерку», вдруг аж затрясся весь, увидев вылезающую

из крутейшего джипа симпатичную, лет восемнадцати, девушку, кстати блондинку. Этот вот черт, из «семерки», только и смог просипеть явную гнусность: «Во, насосала!»

О, реакция юной красавицы была достойна всяческого восхищения: она вытащила телефон, нажала кнопку и ожгла «семерочного» ухаря презрительным взглядом: «Сейчас позвоню – ты у меня на вертолет насосешь!»

И что ей сказал в ответ мужичок? Правильно – предпочел поскорее ретироваться. Страшно стало: а вдруг и правда позвонит, кто знает, кто там у нее отец, муж, любовник?

Вот ведь бывают же люди, готовые из зависти оскорбить совершенно им незнакомого человека, тем более красивую юную девушку. Да ладно оскорбить, а то ведь… Еще у одного тихомировского знакомого лет пять назад сожгли дачу. Тоже просто так, из зависти, «штоб не выпендривался». И дача-то была – конура, а вот поди ж ты! А знакомый всего и сделал-то – кусты на французский манер подстриг – ромбиками, конусами, квадратиками. Кого-то задело… из таких вот козлов, что любят рассказывать всякие гнусности про блондинок.

В коридоре вдруг послышался шум, приглушенные голоса, шаги… Вот скрипнула дверь… Захлопнулась… Снова открылась.

Кто-то тихонько постучал в комнату:

– Макс! Забыла спросить, может, тебе денег взаймы надо? Ты говори, не стесняйся, червонец я свободно могу дать, даже больше…

– Нет, Гуленька, спасибо. Лучше скажи, где утюг взять? И это, мне бы трико какое-нибудь.

– Утюг под шкафом тетка всегда держала. А трико… В шкафу мужа ее покойного кое-какие вещи – бери, можешь хоть навсегда. Все равно потом скажет, что я их продала. Всегда так говорит… Так что пользуйся.

– Спасибо. Удачи, ма шери!

– И тебе…

Снова шаги. Хлопнула дверь…

И снова стук!

– Товарищ милиционер, это вы в засаде у нас? – Странный такой голос, не поймешь – то ли мужской, то ли женский. Хрипловатый шепот.

– Да, в засаде.

– Вот и прекрасно! Знаете, мне надо вам кое-что сообщить… Нет-нет, не нужно открывать дверь, я вам конвертик снизу просуну… Вы уж передайте там куда следует.

Максим ничего не ответил, просто включил свет – в засаде так в засаде, чего уж теперь от соседей скрываться-то?

Нагнувшись, вытащил из-под шкафа утюг, поставил на стол, улыбнулся: рядом с чайником стояла тарелочка с бутербродами… Ох, Гуля, Гуля, лучше бы и не приносила. Только аппетит распалять. Еда-то вся, а пуще того питье, только там, в Шушарах.

Сняв куртку и джинсы, Тихомиров отыскал в шкафу ненужную, по его мнению, тряпочку и, как мог, оттер одежку от грязи, выгладил, запечатал в полиэтиленовые, от каких-то теткиных шмоток, пакетики – лейбаком вверх, разумеется!

А ничего получилось, как здесь говорят, фирма!

В коридоре вдруг послышались чьи-то крадущиеся шаги, затихли напротив двери, что-то зашуршало…

Понятно – принесли обещанную анонимку!

Разложив на софе вытащенную из шкафа мужскую одежду, Максим любопытства ради вытащил просунутый под дверь конверт, развернул:

«Дорогой товарищ уполномоченный! Прошу обратить ваше самое пристальное внимание на жильцов нашей квартиры, а именно Кашарьянца Ашота Ивановича, семью Вербиных, Каракотовых (супругов), о Гульке уж не пишу – шалава она, вам известная, а вот об Олимпиаде Егоровне Деткиной, тетке ее, тоже молчать не могу. Теперь по порядку. Кашкарьянц – ему все время приходят посылки, фрукты и все такое – не торгует ли он ими на рынке? Слишком уж шикарно живет, жирует, в кино почти каждый день ходит, а недавно приемник себе купил и антисоветчину по ночам слушает. Вербины – та еще семейка, и сын у них двоечник (не пионер!), и дочка скоро станет такая же шалава, как и Гулька. А сама Вербина Катерина… А теперь – про Олимпиаду… А вот что замечено за Каракотовыми… И совсем забыла про Тимофеева Гришку, а он, стервец…»