Сатори
Шрифт:
Повисла зловещая тишина. Слышно было как поскрипывают при дыхании на хане его кожаные одежды.
– Как ты посмел сюда явиться, собака! Почему ты еще жив?!
Страх сковал Тарама и выбил из его горла последние слова. Он лежал просто парализованный страхом и не мог вымолвить даже звука.
Что-то зашумело, послышались звук отодвигаемого стула и мощные, тяжелые шаги. В следующий миг Тарам ощутил сильный удар железным ботинком по голове, но боли он не почувствовал, страх полностью владел им.
Голос хана звучал над ним все усиливаясь и переходя в крик:
– Тварь подметная! Паскуда! Убить меня вздумал?
Удары
– Сидел там, молчал, все глазками своими моргал! Испортил таких калахов у себя в деревне и в окружающих! На кол тебя! Четвертовать! Распять! Сжечь! Остатки собакам выкинуть!
Ярость обуяла хана. Бил он беспорядочно руками и ногами и тем что под руку попадется. Бил долго и сосредоточено, при этом выкрикивая самые страшные ругательства на пополам со слюной. Лицо его стало багровым. Золотой шлем съехал с головы хана, а на бритой голове выступили крупные капли пота. На лице Тарама не осталось живого места - одно сплошное кровавое месиво.
Запыхавшись, хан отступил. С брезгливостью он смотрел на копошащийся на полу и отплевывающийся кровью кусок мяса.
Тарам беспомощно возился на полу тщетно пытаясь встать, ничего не получалось. Глаза не открывались, рот был заполнен кровью.
– Ваше...
– слова тонули в потоке крови изо рта, четко выговорить не получалось, на пол выпадали выбитые зубы, - Ваше велищество, что же я... Прошу!
– Просишь ты!?
– голос хана стал подозрительно добрым, - А вот сейчас мы тебя на кол то посадим, там и попросишь. Стража!
Где-то хлопнула дверь, послышались торопливые шаги. Чьи-то руки уверенно подхватили Тарама и оторвали от пола. Стальной голос хана отчеканил:
– В суд его!
Услышав эти слова Тарам потерял сознание.
Очнулся он от того что кто-то вылил на него ведро воды. Все тело болело, каждое движение причиняло боль. Тарам попробовал открыть глаза, получилось с трудом. Один глаз не открывался вовсе, второй приоткрылся наполовину. Во рту стоял металлический привкус крови. Тарам попробовал оглядеться.
Его худшие опасения подтвердились. Он находился в судебном зале. Огромный зал был заполнен зеваками и прислужниками ханаата. Все с интересом разглядывали Тарама. Кто-то перешептывался, с задних рядов раздавался приглушенный смех.
Тарама схватили подмышки и попытались поставить на ноги. Боль овладела его телом. Тарам застонал и снова чуть не потерял сознание. Его грубо встряхнули и поставили на колени перед каменной статуей.
Статуя представляла из себя фигуру человека в полный рост, в судебном одеянии. Выражение высеченного лица было надменным, глаза смотрели куда-то вдаль, казалось изображенный человек просто не может заставить себя смотреть на обвиняемого из-за какой-то сверхъестественной брезгливости. А если бы и посмотрел, то не увидел бы ничего кроме пустого места. Это не было взглядом человека, это был взгляд бездушного инструмента, настроенного своим создателем только лишь для того чтобы карать. Надо было отдать должное тому художнику кто делал это изваяние - судья получился как живой, но в то же время абсолютно и запредельно мертвый.
По правую руку от Тарама находился хан. Лицо его не выражало никаких эмоций.
– Очухался? Не падать, стоять перед судьей!
– Хан не спеша прохаживался
– Ну что же, начнем.
Тарама качало, из последних сил он пытался удерживать равновесие.
– Сей смерд обвиняется в том, что замыслил худое против власти и Империи. А именно, будучи старостой своей деревни, он недостаточно ревностно относился к содержанию людяков, являющихся собственностью Империи, что привело к недостаточному приросту количества людяк, а также к их плохому качеству, что в наше время равносильно предательству. Нам также достоверно известно, что преступление это он совершил намеренно со злым умыслом.
Тарама мутило, в голове стоял звон. Несмотря на это он попытался оправдаться. В высокой смертности людяков виноват вовсе не он. Уже который год стояла засушливая погода, почва совсем высохла. Людяки голодали и давали все меньше араччи. Но несмотря на эту засуху закупочные цены на араччи не повышались ханаатом, а наоборот, понижались. У деревни был все меньший доход, и они просто не могли закупить достаточно ткани для одежды, не говоря уже о материале для сараев. Людяки спали на улице, простужались и умирали раньше времени.
Все эти доводы ему высказать не дали. Хан злобно приказал молчать, указав что суд не место для дискуссий. Оборвав Тарама, хан продолжил:
– Также допустил подкуп размещенных в подчиненной ему деревне калахов в результате чего те плохо выполняли свои обязанности, дисциплина у них разлагалась, и они заразили этим калахов во всех окружных деревнях. После этого ханаату пришлось менять практически всех калахов в округе.
Вокруг все зашептались. Так вот откуда пошла вся эта свистопляска с калахами. Уже давно ходили слухи о том, что калахи на местах полностью не выполняли своих обязанностей. Закрывали глаза на нарушения законов, дружили с людьми, брали взятки. В зале одобрительно закивали головами, наконец власти взялись наводить порядок.
– И самое главное, - голос хана стал зловещим, люди в зале замерли, - в деревне этого недостойного находились дети, людские дети от девяти до тринадцати лет, умеющие говорить и о которых он не сообщил вышестоящему начальству.
В зале воцарилась гробовая тишина. Хуже преступления себе представить было невозможно. Весь уклад жизни этот неверный перевернул вверх дном. Давно не было в их улусе такого преступления.
Издавна в империи был закон о детях. Если у людей рождались дети (что само по себе случалось довольно редко), то до поры до времени они оставались у родителей. Дальше, если ребенок не разговаривал и был безумен (а таких было большинство), то такого ребенка забирали, растили отдельно и дальше отдавали в людяки. Из таких детей получались людяки производители, приносившие свежую кровь в стадо. Они навсегда оставались среди людяк.
Если же ребенок начинал говорить, то родители обязаны были с трех лет отдавать такого ребенка в ханаат, где определяли его возможности и область применения. Из таких детей получались обычные люди, богогляды, старосты, прислужники ханаата.
Главным же условием закона о детях было полное и безусловное отделение детей от родителей. Дети не знали своих родителей, а родители не знали судьбы своих детей. Закон свято чтили, ведь именно в нем был оберег от бунтов - самого страшного преступления на свете. Закон о детях создавал ту базу, на которой стояла абсолютная власть Империи. И по-другому быть не могло.