Сатори
Шрифт:
Ханаат был единственным каменным строением в городище. Это было огромное здание из белого камня с резными колоннами вокруг. Вход в ханаат находился в торце здания на огромном крыльце. Вход охраняли калахи одетые в золотые доспехи. Несмотря на то что в городище было грязно, здесь держали порядок. Специальные люди в серых балахонах до пят ходили с большими ведрами и постоянно намывали полы. Зазевавшийся простолюдин, решивший посетить ханаат по своим делам и предварительно не отряхнувший ног мог и получить грязной тряпкой по голове или бичом калахов-охранников по спине.
Тарам долго мялся неподалеку от крыльца.
Собравшись с духом Тарам отправился к хану. Пришлось долго кланяться и рассказывать кто он, откуда и что ему надо. Его долго держали в дверях, заставляли вытирать ноги и обтрясать одежды от дорожной пыли, а потом все же допустили до распорядителя, отвечающего за дозволение просителям пройти к тому или иному хану. Дело в том, что в ханаате находилось много ханов, их улус был богат деревнями и что бы управиться со всем этим хозяйством было назначено несколько ханов.
Подойдя к распорядителю Тарам замер в почтенном поклоне на полусогнутых ногах. Стоять так было не удобно в его возрасте, но по-другому было нельзя.
Распорядитель худощавый молодой человек с брезгливым лицом облаченный в яркий цветастый плащ до полу сидел за своим столом с отрешенным видом и абсолютно не замечал просителя. Он что-то сосредоточено искал у себя в носу, а потом долго рассматривал найденное.
Длилось это довольно долго у Тарама уже начали затекать ноги. Но сказать что-то первым он не имел права, здесь он вообще не мог говорить первым. Наконец, когда Тарам уже думал, что вот-вот упадет распорядитель изволил обратить на него внимание:
– Кто такой? Чего тебе тут надо?
Тарам чуть разогнул ноги, но остался стоять в поклоне.
– Тарам я ваше благородие, староста сто второй деревни, надобно мне к хану Ясноокому.
Распорядитель скривил лицо.
– А по какой надобности ты, гниль, решил хана отвлекать?
– Бакшиш у меня для хана Ясноокого, ваше благородие.
Выражение лица распорядителя резко поменялось. В глазах появился нескрываемый интерес. Распорядитель хоть и занимал высокую должность, но был из обычного сословия, такой же деревенский, как и Тарам, только в детстве отобранный у родителей и отправленный в услужение к ханам. Ничто человеческое не было ему чуждо. Он даже вперед подался, надеясь что-нибудь рассмотреть.
– Бакшиш говоришь? А что там у тебя?
– То одному хану известно, ваше благородие.
– Тарам хоть и оставался в поклоне, а про себя даже улыбнулся своей ловкости. Не получится у распорядителя отобрать сверток с араччи, если об этом узнает хан то несдобровать тогда распорядителю.
Лицо распорядителя на мгновение перекосилось от ярости. Впрочем, он не стал утруждать себя злобой к какому-то червяку. Тут же голос его стал прежний, ленивый.
– Ну как знаешь, вошь.
Распорядитель встал из-за стола, закатил глаза и бесцветным голосом забубнил:
– По новому приказу ханаата все просители перед посещение хана или перед выдачей просимого должны пройти самоочищение в общественной галерее, где они должны с почтением и смирением узнать себя. Уклонение от посещения галереи карается полным аннулированием.
Тарам
Тараму стало плохо. Знал он эти галереи. В последний раз это была покаянная галерея, после нее долго заживали раны. Тогда его закинули в длинный коридор где с двух сторон стояли калахи со своими бичами. Тараму надо было медленно идти (ни в коем случае не бежать, боже упаси!), а с двух сторон его лупили по спине и затылку бичами. Тогда это объяснялось тем, что многие старосты пытались найти себе оправдание в том, что из-за засухи произошел мор людяков. Чтобы это прекратить все вновь прибывшие с порога отправлялись каяться в покаянную галерею. Тогда Тарам вышел оттуда чуть живым. Что ждало его в новой галерее он боялся представить.
Тащили его не долго, довольно быстро Тарама швырнули в какое-то мрачное помещение на бетонный пол.
Не ощущая размеров помещения Тарам подтянул к себе ноги, зажмурился и свернулся у ближайшей нащупанной им стены. Он ожидал чего угодно, а больше всего болезненных ударов по всему телу. Однако время шло и ничего не происходило.
Переборов первый страх Тарам медленно приоткрыл глаза. Первый мрак оказался прозрачным, глаза, постепенно привыкшие к темноте, стали различать окружающие.
Оказалось, что он находился в довольно большом зале с высокими сводчатыми потолками. Где-то там, наверху, были прорублены небольшие окна, через которые в зал проникал неясный голубоватый свет.
Тарам сразу понял, что находится тут не один. Совсем не далеко шаркая подошвами своих ног деловито суетился один из слуг, протирающих полы в залах ханаата. Он совершенно не обращал внимания на Тарама и занимался своим делом. Макая и тут же выжимая в огромном ведре свою тряпку, он деловито мыл полы в зале.
Но поразил Тарама совсем не уборщик. Его поразил сам зал, а вернее его "убранство". В массивных стенах, укрепленных внушительными колоннами с двух сторон были вмурованы живые люди, много людей. В несколько рядов, уходящих куда-то к самым сводам зала торчало множество голов и рук. Разглядеть из далека было сложно, но по первому взгляду было видно, что из всех вмурованных тел наружи оставались только головы и руки по локоть. Головы переглядывались друг с другом и что-то говорили, а руки совершали какие-то жесты. При этом людей было настолько много что их голоса сливались в неясный гул, а жесты рук в непонятное мельтешение.
От увиденного Тараму стало нехорошо. Он представить себе не мог подобного мучения. Много на своем веку он повидал страшного, но что бы людей вмуровывали в стены заживо, оставляя лишь руки и головы... Такое он видел в первый раз. И тем непонятней было поведения уборщика, насвистывающего какую-то веселую мелодию и деловито протирающего пол.
Преодолев первый страх Тарам поднялся на ноги. Ступая мягко и аккуратно, остерегаясь любой неприятности он двинулся вперед.
Уборщик совершенно не обращал на него своего внимания. Закончив мыть полы он с таким же деловитым видом, не меняя тряпки и ведра начал протирать головы несчастных. Впрочем, несчастные довольно отплевывались под тряпкой и что-то одобрительно бубнили. При ближайшем же рассмотрении люди эти и не выглядели измученными.