Сборник.Том 2
Шрифт:
Бейли едва расслышал вопрос из-за звона в ушах и пронзительного истерического смеха, который вдруг начал сотрясать комиссара.
Глава 9
РАЗЪЯСНЕНИЕ КОСМОНИТА
Время шло, звон становился всё громче, пока наконец не заполнил всё вокруг, вытеснив смех. Комната и всё, что в ней было, — всё поплыло перед глазами Бейли, стало нереальным, как и чувство времени.
Наконец он пришёл в себя, обнаружив, что сидит на том же месте. С момента, когда его сознание отключилось, явно прошло уже некоторое время. Изображение комиссара исчезло, экран объёмного
Он окончательно пришёл в себя.
— Вам лучше, коллега Элайдж? — спросил Р.Дэниел.
Бейли действительно стало лучше. Он потянул руку, и робот отпустил её. Опустил рукав и оглянулся вокруг. Доктор Фастольф сидел на прежнем месте, на его губах играла слабая улыбка, делавшая черты его невзрачного лица более привлекательными.
— Я потерял сознание? — спросил Бейли.
— Что-то в этом роде, — ответил доктор Фастольф. — Боюсь, вы испытали сильное потрясение.
В сознании Бейли живо воскресла сцена с роботом. Он схватил Р.Дэниела за руку и, засучив, насколько смог, рукав его рубашки, оголил запястье. На ощупь рука робота казалась мягкой, но под верхним слоем чувствовалось что-то более твёрдое, чем кость.
Р.Дэниел не пытался высвободить свою руку из цепких рук сыщика. Бейли пристально разглядывал её, ощупывая кожу вдоль предполагаемой средней линии. Был ли там скрытый шов?
По логике вещей, конечно, должен был быть. Робот, покрытый синтетической кожей и специально сделанный так, чтобы его невозможно было отличить от человека, не мог ремонтироваться обычным способом. Не может быть, чтобы его нагрудная плита держалась на заклепках. Не может быть, чтобы его череп откидывался назад на петлях. Наверняка различные части его механического тела собирались вдоль линии микромагнитных полей. Рука, голова, любая часть тела, должно быть, распадаются надвое при прикосновении к определённому месту и снова смыкаются при повторном прикосновении.
Бейли поднял голову.
— Где комиссар? — пробормотал он.
Внутри у него всё горело от стыда.
— Неотложные дела, — ответил доктор Фастольф. — Боюсь, я сам ускорил его исчезновение, заверив, что мы позаботимся о вас.
— Вы прекрасно позаботились обо мне, спасибо, — хмуро отозвался Бейли, — Думаю, наше дело сделано.
Он поднялся, с трудом выпрямив затекшие ноги. Внезапно он почувствовал себя старым. Слишком старым, чтобы начать всё сначала. Не нужно было обладать большим воображением, чтобы предвидеть, что сулило ему будущее.
Комиссар будет наполовину напуган, наполовину разъярен. Он будет сидеть перед Бейли, бледный как полотно, каждые пятнадцать секунд снимая очки, чтобы протереть их. Своим мягким голосом (Джулиус Эндерби почти никогда не кричал) он начнёт втолковывать ему, что космониты смертельно оскорблены.
«Нельзя так говорить с космонитами, Лайдж. Они не смирятся с этим. — Бейли отчетливо слышал голос Эндерби, каждый оттенок его интонации. — Я предупреждал вас. Нечего и говорить, сколько вы причинили вреда. Заметьте, я понимаю вас. Понимаю, что вы пытались сделать. Если бы это были земляне, всё было бы по-другому. Я бы сказал: «Да. Попробуйте. Рискните. Выкурите
И что Бейли мог ответить на это? Что как раз Эндерби-то он и не мог ничего сказать. Что проект был необычайно рискованным, а Эндерби подчеркивал огромную опасность как прямого провала, так и удачи, если в ней будет заслуга робота. Что избежать деклассификации можно было, лишь доказав, что вина лежит на самом Космотауне.
Эндерби скажет: «Придётся составить об этом рапорт, Лайдж. Возникнут всякого рода последствия. Я знаю космонитов. Они потребуют освободить вас от расследования этого дела, и вас придётся отстранить. Вы отдаёте себе в этом отчет, не так ли? Я попытаюсь сделать так, чтобы к вам были не слишком строги. Вы можете рассчитывать на это. Я буду защищать вас, насколько смогу, Лайдж».
Бейли знал, что именно так и будет. Комиссар будет защищать его, но только в пределах разумного. Не до такой степени, например, чтобы приводить в ярость и без того рассерженного мэра.
Он хорошо представлял себе голос мэра:
«Чёрт возьми, Эндерби, что всё это значит? Почему не посоветовались со мной? В конце концов, кто управляет городом? Почему позволили роботу войти в Нью-Йорк без разрешения властей? И вообще, какого чёрта этот Бейли…»
Если дело дойдёт до выбора между будущим Бейли и будущим самого комиссара, на что Бейли мог рассчитывать? У него не было никакого права винить Эндерби.
Наименьшим наказанием для него могло быть понижение в звании, но и это было бы достаточно скверно.
Современный Город обеспечивал своим рядовым жителям, в том числе и деклассифицированным, лишь жалкие условия для выживания. Насколько жалкие, Бейли знал слишком хорошо. Лишь наличие определённого общественного статуса давало горожанам некоторые привилегии: более удобное место здесь, лучший кусок мяса там, более короткую очередь где-то ещё. Для философски настроенного ума приобретение всех этих благ могло, показаться едва ли заслуживающим какого-либо труда.
И тем не менее, как бы философски ни относился человек к жизни, он не мог без боли расстаться с этими привилегиями, однажды получив их.
Каким ничтожным улучшением удобства квартиры была умывальная раковина, когда тридцать предыдущих лет ты привычно, даже не замечая обременительности этого, ходил в туалетный блок. Как бесполезна она была даже в качестве подтверждения своего статуса, когда выпячивать этот статус считалось верхом бескультурья. И всё же отключи сейчас раковину, каким бы унизительным и невыносимым показалось бы каждое лишнее посещение туалетного блока! Каким томительно-притягательным стало бы воспоминание о бритье в спальне! Каким глубоким было бы чувство утраченной роскоши!
Среди современных политических репортеров модно стало неодобрительно отзываться о меркантилизме былых времен, когда основой экономики были деньги. В то время, писали они, велась жесточайшая борьба за существование. Никакое действительно развитое общество не могло сохраниться из-за вечного напряжения борьбы за «зелененькую». (Слову «зелененькая» в обществе давали различные интерпретации, но его значение в целом ни у кого не вызывало сомнения.)
В противоположность тому современный «коллективизм» расхваливали за эффективность и просвещенность.