Сборник
Шрифт:
Я вспомнил и возразил:
– Почему там? Разве нельзя попробовать что-нибудь еще?
Он невозмутимо заметил:
– Потому что ты сам и признался.
– Не стоит придавать такое значение пустякам, – отвечал я. Этот тип время от времени начинал раздражать меня. – Это смущает меня. Не знаю сам почему.
– Там что-то скрыто, и ты боишься, что это выйдет наружу, и оно сопротивляется. То, что стремится остаться скрытым, скорее всего, именно то, что нам и нужно. Причина твоего беспокойства сокрыта, так ведь?
– Ну да, – пробормотал я, вновь ощущая ту дурноту и слабость и заново
– Словом, продолжим. – И я лег.
Он позволил мне хорошенько изучить потолок, а потом произнес:
– Ты в библиотеке. Ты только что встретился с мисс Кью. Она расспрашивает тебя, а ты рассказываешь о детях. – Я лежал очень тихо. Однако ничего не происходило. Впрочем, нет. В теле моем возникла напряженность, распространявшаяся от самых костей, становившаяся сильней и сильнее. Наконец терпеть стало уже невмочь, однако ничего не произошло.
Потом я услышал, как он встал, подошел к столу. Покопался в нем, раздался щелчок, а за ним последовал шелест. И вдруг я услышал собственный голос:
– Есть еще Джейни, ей одиннадцать, как и мне. Бини и Бони по восемь, они близнецы. Еще Малыш. Ему – три. – И звук собственного вопля…
А потом пустота.
Я вывалился из темноты, размахивая кулаками. Сильные руки ухватили мои кисти. Они не пытались удержать меня на месте, только ограничивали движение. Я открыл глаза. Было мокро. Термос лежал на боку. Стерн согнулся надо мной, не выпуская моих рук. Я успокоился.
– Что случилось?
Он отпустил меня и медленно выпрямился.
– Боже, – сказал он, – какой разряд!
Я взялся за голову и застонал. Он бросил мне ручное полотенце, и я воспользовался им.
– Что это было?
– Я все время записывал твои слова на магнитную ленту, – пояснил он, – и раз ты никак не мог вспомнить, я попытался подтолкнуть тебя, воспользовавшись твоим же собственным голосом. Иногда этот прием творит чудеса.
– Чудо состоялось, – проворчал я, – только во мне все пробки, кажется, перегорели.
– По сути дела, да. Ты колебался на границе нежелательного воспоминания и предпочел потерять сознание, лишь бы не входить туда.
– Чем же вы довольны в таком случае?
– Осталась последняя траншея, – ответил он. – Мы уже у цели. Попробуем еще разок.
– Хватит. А то в ней и помру.
– Отнюдь. Ведь этот эпизод долго жил в твоем подсознании, и ничего, ты оставался жив.
– А на этот раз останусь?
– В любом случае не умрешь.
– Вы точно знаете, что если мы извлечем это наружу, оно не убьет меня?
– Сам увидишь.
Я поглядел на него сбоку, искоса и вдруг понял – он знает, что делает.
Врач негромким голосом пояснил:
– Теперь ты узнал о себе больше, чем прежде. Обратись к интуиции. Сам почувствуешь, как пойдут дела. До конца можешь не идти, оставь резерв для защиты. И не беспокойся. Доверься мне. Если станет совсем худо, я помогу. А теперь расслабься. Гляди на потолок и помни о больших пальцах ног. Не гляди на них, гляди вверх. Пальцы, большие пальцы. Не шевели ими, постарайся ощутить каждый. А теперь начинай считать пальцы
– Что ты делаешь? – закричал я.
Он отвечал тем же шелковым голосом:
– Ты мне веришь, и пальцы твои тоже. Они расслабились, потому что верят мне. Ты…
– Ты пытаешься загипнотизировать меня. Я не согласен!
– Ты сам себя гипнотизируешь. Я просто направляю тебя на нужный путь. И никто не заставит тебя идти туда, куда ты не хочешь, но ты сам желаешь следовать в ту сторону, где твои пальцы расслабились, где…
И так далее. Где раскачивающийся золотой медальон на цепи, где яркий свет, где таинственные пассы? Я даже не видел Стерна. И не ощущал сонливости, о которой всегда говорили! Да, он знал, что сна у меня ни в одном глазу, и спать я не собираюсь. И я захотел стать пальцем. Расслабленным пальцем. Безмозглым, идущим, идущим, идущим одиннадцать раз, одиннадцать, мне одиннадцать.
Я раскололся надвое, и это меня нисколько не смущало. Одна часть следила за другой, возвращающейся в библиотеку, а мисс Кью наклонялась ко мне, шуршала подо мной газета на кресле, и я сидел в одном ботинке, шевеля расслабленными пальцами другой ноги… я только слегка удивлялся всему этому. Гипноз гипнозом, но я в полном сознании оставался в кабинете Стерна. Лежал на кушетке, а Стерн гудел за моей спиной, и я в любой момент мог перевалиться на живот и сесть, и выйти отсюда. Только я не хотел. Ну, если гипноз таков – я за него. Поработаем.
Там, на столе я мог видеть золотое тиснение на коже, и смогу ли я остаться возле этого стола с вами, мисс Кью…
…Бони и Бини по восемь, они близнецы. Еще Малыш. Ему три.
– Малышу – три, – повторила она.
Сперва надавило, раздвигая, лопнуло, и в муке блаженства потонула боль.
Это было внутри. Все свершилось в один миг, все.
Малышу – три. И моему малышу исполнилось бы сейчас три, только его не было никогда.
Дин, я открылась перед тобою. Открылась… или этого мало?
Его глаза. Эти колеса. Уверена, что они вращаются, однако никогда не могла поймать их в движении. Незримым мостом они связывали его мозг с моим. Знает ли он, чего мне все это стоит? Понимает ли? Не знает, не понимает, он опустошает меня, а я его наполняю. И он пьет, потом ждет, пока я наполнюсь, и вновь пьет, не замечая чаши.
Я увидела его, когда танцевала в лесу под солнцем и ветром. Я кружила, а он, замерев в тени, следил за мной. Я ненавидела его за это. Это был не мой лес. Не моя позолоченная лужайка в оправе из папоротника. И он, явившись сюда незваным, отнял у меня мой танец. Я ненавидела его за это. Он стоял, утопая по лодыжку в нежных влажных папоротниках, похожий на дерево, с ногами-корнями и в одежде цвета земли. Я остановилась тогда, он шевельнулся и превратился из дерева в мужчину, рослого, коренастого, с могучей мускулатурой. Грязное животное. Ненависть моя вдруг обратилась в страх, и я застыла.