Седина в бороду
Шрифт:
Обычная сдержанность мистера Гоббса дала трещину, он взглянул на сэра Мармадьюка и рассмеялся.
– Джон, вы ведь и сами считаете, что я пренебрегал своим родственным долгом?
– Сэр, раз уж вы спрашиваете меня, то я отвечу – вы ведь видели своего племянника лишь три раза со дня его рождения.
– Это так. Я перепоручил все вам, совершенно не понимаю, почему.
– Сэр, вы всегда были очень заняты…
– Да, честно говоря, мои собственные дела всегда стояли у меня на первом месте. Когда я теперь смотрю на себя со стороны, то этот бессознательный эгоизм меня попросту ужасает. А что касается
– Сэр, вы оказали мне честь.
– Когда я оказался перед необходимостью выбрать себе псевдоним, ваше имя, Джон, первым пришло мне в голову. А теперь, дружище, наполните стаканы и приготовьтесь выслушать историю моих приключений.
По мере того, как сэр Мармадьюк вел свой рассказ, улыбчивое лицо Джона Гоббса вытягивалось все больше и больше. Когда же наш герой замолчал, верный Джон откинулся на спинку стула и в величайшей тревоге уставился на сэра Мармадьюка.
– Сэр, вам ведь действительно угрожает арест! Это абсурдно! Это просто непостижимо!
– И все же это так, мой дорогой Джон. И, честное слово, – добавил сэр Мармадьюк с грустной улыбкой, – я не о чем не жалею.
– Но, сэр, что же вы намерены предпринять?
– Поженить их, Джон.
– Сэр?
– Они подходят друг другу и составят прекрасную пару, – продолжал сэр Мармадьюк, уставясь на скатерть отсутствующим взглядом, – чудесную пару, Джон. Юные, прекрасные, чистые дети, жители Эдема, где нет ни змей, ни прочих паразитов. Она очаровательна и прелестна, а он красивый юный бездельник, который несмотря на лохмотья и голод, беззаботен и весел. Я даже начинаю питать относительно него определенные надежды. В целом они отлично подходят друг другу, а мне достанется роль deus ex machina. Мой племянник уже по уши влюблен. Да, уверен, они будут счастливы вдвоем!
– Но послушайте, сэр, как вы намерены выйти из своего собственного отчаянного положения? Что с вами-то станется?
– Там видно будет, Джон. Я об этом как-то еще не думал.
– Господи, сэр, вы меня тревожите! – вздохнул Джон Гоббс, с осуждением покачав головой. – Вы действительно столь же беззаботны, как и двадцать три года назад.
– Опять, дорогой Джон! – воскликнул сэр Мармадьюк, рука с бокалом застыла в воздухе, так не донеся его до рта. – Вы трижды упомянули о том времени, а ведь вы – один из немногих, кто знает, что именно двадцать три года назад я женился на той, что разрушила тогда мою веру в жизнь тогда, на той, что поныне не позволяет мне обрести покой и счастье. На что вы, собственно, намекаете, говоря о тех временах?
Тут Джон Гоббс перегнулся через стол и хриплым шепотом сказал:
– Сэр, она здесь! Я собственнолично открыл перед ней дверь этого постоялого двора!
Сэр Мармадьюк медленно поставил полный стакан на стол и несколько долгих мгновений неотрывно смотрел на мистера Гоббса.
– Здесь, Джон? Вы уверены?
– Сэр, едва я спешился перед дверью гостиницы, как подъехал лондонский почтовый дилижанс. Среди пассажиров была одна леди, которая выглядела очень больной, внезапно она пошатнулась, я подхватил ее. В этот момент шляпка с вуалью съехала набок, и я увидел ее лицо. Это была леди Вэйн-Темперли, сэр. Она сильно изменилась, но я уверен, что это она.
– Я должен увидеть ее, – сэр Мармадьюк
– Зачем, сэр? Зачем тревожить былое?
– Я слышал, что она нуждается и очень больна. Поэтому, Джон, пойдите и разузнайте о ней. Если вам удастся увидеть ее, то дайте ей знать, что я здесь. Попросите ее сделать одолжение и принять меня. Ступайте же!
Джон Гоббс, повстречав взгляд сэра Мармадьюка, поднялся и вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.
Сэр Мармадьюк остался сидеть, слепо уставившись перед собой. В его душе поднялась настоящая буря, жалость боролась с отвращением. С его сурово сжатых губ сорвался приглушенный шепот:
– О, Ева-Энн, Ева-Энн, милое дитя мое, мысли о тебе – единственная отрада, оставшаяся мне. Ты сделала меня лучше, Ева-Энн.
Мистер Гоббс вернулся довольно скоро и обнаружил, что сэр Мармадьюк хладнокровно попивает шампанское.
– Ну, мой дорогой Джон? – спокойно спросил наш джентльмен.
– Она уехала, сэр. Больше часа назад, как только оправилась, но…
Сэр Мармадьюк взглянул на него. Перед ним стоял уже не смиренный, полный достоинства священнослужитель, а разъяренный кулачный боец.
– Ну, Джон?
– Сэр, – квадратная челюсть выдвинулась вперед, брови насупились, – сэр, здесь он.
– То есть?
– Мистер Том Моубрей, сэр.
– Сэр Том Моубрей, Джон. Совсем недавно он унаследовал титул и состояние своего кузена. Я хочу переговорить с ним. Где он?
Джон Гоббс замешкался.
– Сэр, – начал он, – сэр я умоляю…
Сэр Мармадьюк едва заметным жестом заставил его замолчать. Мистер Гоббс уныло качнул седеющей головой, вздохнул и открыл дверь. Они прошли по коридору до двери, откуда доносились громкие голоса и взрывы визгливого хохота.
– Он не один, Джон?
– С ним некий мистер Дентон, сэр.
Мрачно кивнув, сэр Мармадьюк распахнул дверь и шагнул в комнату.
Два человека, сидевшие за обеденным столом, обернулись с удивленно-сердитыми лицами. Мистер Дентон поперхнулся да так и замер, не произнося ни звука, тогда как сэр Том Моубрей приподнялся на стуле и властно взмахнул рукой, щедро украшенной кольцами.
– Какого черта?! – воскликнул сэр Мармадьюк, не обратив никакого внимания на грозный взгляд и повелительный жест.
Он быстрым шагом подошел к столу, не отрывая пристального взгляда от своего врага. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза.
За несколько недель в некогда несчастном бродяге произошли изменения поистине чудесные. Перед нашим героем был уже не тот жалкий оборванец, а величественный и важный джентльмен. Его гладко выбритое лицо поражало правильностью черт, которые не портил даже шрам. Роскошный костюм лондонского денди сидел на богатырской фигуре самым превосходным образом. Сэр Мармадьюк мгновенно отметил все перемены, произошедшие в бывшем бродяге, но сэр Томас Моубрей, глядя в его глаза, не смог прочитать ничего, кроме презрения, ненависти и холодной, неумолимой решимости. Что касается мистера Дентона, то проглотив застрявший в горле кусок, он сощурил узкие щелочки своих невыразительных глаз и окинул презрительным взглядом наряд вошедшего – от незатейливого пестрого шейного платка до неуклюжих башмаков с квадратными носами.