Седьмой свиток
Шрифт:
Партизан подошел к ним и присел на корточки рядом с Николасом.
— И что вы говорили?
— Ройан считает тебя жестоким злодеем, заставившим ее идти всю ночь.
— Николас тебя испортил, женщина. Я видел, как он возится с тобой, — рассмеялся Мек. — А я говорю: обращайтесь с ними пожестче. Женщины это любят. — Он заговорил серьезнее: — Прости, Ройан. Граница всегда неприятное место. Здесь, дома, ты найдешь меня меньшим злодеем.
— Мы очень благодарны тебе.
Он почти торжественно кивнул.
— Николас — мой старый друг,
— Я пришла в ужас от того, что рассказала Тессэ. Ну, о нападении на монастырь…
Мек нахмурился и дернул себя за короткую бороду, вырвав клок волос от гнева.
— Полковник Ного и его убийцы. Это хороший пример того, против чего мы сражаемся. Мы избавились от тирании Менгисту, а теперь попали в новый кошмар.
— Что случилось, Мек?
Сдержанно, но красочно он описал резню в монастыре и похищение сокровищ.
— Нет никаких сомнений в том, что это был Ного. Каждый монах, переживший бойню, запомнил его лицо. — Ниммур поднялся, не в силах сидеть от ярости. — Монастырь много значит для людей Годжама. Меня крестил сам Джали Хора. Убийство аббата и осквернение церкви — чудовищное преступление. — Он нахлобучил на голову кепку. — А теперь нам пора в путь. Дорога впереди крутая и сложная.
Теперь, после перехода границы, стало безопасно двигаться днем. Весь второй день они шли вверх по ущелью. Там не было предгорий, и казалось, будто путники входят в ворота огромного замка. Стены поднимались по обе стороны от них почти на четыре тысячи футов, а в глубинах змеилась река, вспененная порогами и перекатами. К полудню Мек велел расположиться на привал в роще возле реки. Под ними находился небольшой пляж, укрытый огромными валунами. Должно быть, камни скатились с утесов, возвышавшихся неподалеку, словно крепостные стены.
Все сидели порознь. Сапер еще переживал из-за перебранки с Меком по поводу теодолита. Он поставил тяжелый инструмент на видное место и расположился подчеркнуто близко к нему. Мек и Тессэ казались странно притихшими, ушедшими в себя, пока молодая женщина неожиданно не схватила возлюбленного за руку.
— Я хочу рассказать им! — выпалила она. Мек посмотрел на реку и кивнул.
— Почему бы и нет?
— Пусть они знают, — настаивала Тессэ. — Они имели дело с Борисом и поймут.
— Ты предпочитаешь, чтобы история прозвучала из моих уст? — негромко спросил Мек, держа ее за руку.
— Да, — кивнула она. — Так будет лучше.
Предводитель партизан помолчал, ища подходящие слова, а потом начал говорить своим низким голосом, глядя не на них, а на лицо Тессэ.
— Как только я увидел эту женщину, то понял — ее мне послал Господь.
Она придвинулась ближе.
— Мы с Тессэ произнесли клятвы в ночь Тимката и попросили у Бога прощения. А потом я сделал ее своей женщиной.
Она положила голову на мускулистое плечо Ниммура.
— Русский пошел за нами. И обнаружил здесь, на этом самом месте. Он пытался убить нас обоих.
Тессэ
— Мы сражались, — продолжил Мек. — Когда русский был мертв, я кинул его тело в реку.
— О его смерти нам известно, — заметила Ройан. — Люди из посольства рассказали, что полиция обнаружила тело Бориса ниже по течению, возле границы. Только мы не знали, как это произошло.
Все помолчали, а потом Николас нарушил тишину:
— Жаль, что я не видел. Думаю, это была страшная драка.
— Русский был силен. Я рад, что мне не надо драться с ним во второй раз, — признал Мек, поднимаясь. — Если выйдем сейчас, то доберемся до монастыря засветло.
Май Метемма, недавно избранный аббатом монастыря Святого Фрументия, встретил их на террасе, выходящей на реку. Он был не сильно моложе Джали Хоры, высокий, с головой, убеленной сединами, и по случаю прибытия такого почетного гостя, как Мек Ниммур, надел голубую митру.
После того как гости искупались и отдохнули час в предоставленных им кельях, монахи повели их на приготовленный приветственный пир. Когда бутылки с теем наполнили в третий раз, а настроение аббата и его паствы заметно улучшилось, Мек зашептал старику на ухо:
— Вы помните историю святого Фрументия? Как Господь выкинул его на наш берег из штормового моря, дабы он принес нам истинную веру?
Глаза аббата наполнились слезами.
— Его святое тело было захоронено здесь, в нашем макдасе. Но варвары пришли и похитили священную реликвию. Мы осиротели. Исчезла причина, ради которой были построены эти храм и монастырь. Церковь забыла о нас. Мы на грани падения. Монастырь сгинет, а монахи разлетятся, будто сухие листья на ветру.
— Когда святой Фрументий пришел в Эфиопию, он был не один. Из Византии с ним пришел еще христианин.
— Святой Антоний. — Аббат потянулся к фляге, дабы заглушить свою печаль.
— Святой Антоний, — согласился Мек. — Он умер раньше святого Фрументия, но был не менее святым человеком, нежели его брат.
— Святой Антоний также великий и святой человек, заслуживающий нашей любви и почета. — Метемма сделал глоток из фляги.
— Пути Господа неисповедимы, — покачал головой Мек, будто изумляясь чудесам устройства Вселенной.
— Да, они глубоки, и не нам сомневаться в них или пытаться постичь.
— И все же он милосерден и награждает верных ему.
— Господь милосерден. — Из глаз аббата заструились слезы, потекли по щекам.
— Вы и ваш монастырь понесли тяжелейшую потерю. Драгоценную реликвию, мощи святого Фрументия забрали — и, увы, их не вернуть. Но что, если Бог пошлет другие? Если он пошлет вам мощи святого Антония?
Аббат поднял заплаканное лицо, которое неожиданно обрело заинтересованное выражение.
— Это было бы настоящим чудом.
Мек Ниммур обнял старика за плечи и начал шептать ему в ухо. Метемма перестал рыдать и внимательно слушал.