Семь колодцев
Шрифт:
— У меня нет ничего, все сгорело! Я еще «студентам» триста штук должен остался…
— Сказки не рассказывай! По нашим подсчетам, ты заработал около миллиона.
Я нервно рассмеялся.
— Ну, пусть не миллион, — согласился мой собеседник, — с учетом «студентов» и всяких издержек, половину от этого. Пятьсот тысяч. Так почему бы тебе не поделиться с нами? По-братски! Ведь мы были твоими друзьями, помогли тебе организовать дело, достали химикаты?
Я все понял.
— Ладно, я подумаю…
— Подумай, но только очень крепко…
И парень, не привлекая внимания, показал
без номера
Я ругаюсь матом. Часто.
Про себя и вслух.
Иногда, в сильном эмоциональном порыве, я думаю матом, плотно пересыпая отрезки мыслей почти хрестоматийным набором нецензурщины.
Мне стыдно, но я ничего не могу с собой поделать.
Я родился в своей стране, которая без мата не ступила ни одного шага, я люблю ее и собираюсь здесь умереть.
Я впитал в себя с молоком матери все хорошее и все плохое, что присуще моему отечеству.
Нашему великому народу.
Потом я понял… даже не понял, а почувствовал, что к месту вставленное матерное слово как никогда усиливает мысль, которую ты высказываешь людям, придает ей необходимую эмоциональную окраску, делает ее насыщеннее, ядренее.
Нецензурное слово, особенно три-четыре самых распространенных, напоминают знаки препинания.
И не просто знаки препинания, а знаки, усиленные особым акцентом, знаки, отображающие длину необходимой паузы — как в нотной грамоте, — знаки, абсолютно точно регулирующие эмоциональную нагрузку.
Особенно они хороши в устной речи.
Ведь в самом деле не скажешь же в конце своего взрывного монолога: «Три восклицательных знака»?
Или на полуслове: «Три запятых»?
А еще каждое из этих трех-четырех слов можно произносить по-разному.
Десятками интонаций.
А потом все многочисленные производные от этих слов.
Или синтез «нормальных» слов с нецензурными. Вот маленький пример:
Председатель на партийном собрании: «Прекратить смех!»
Он же, чуть позже: «Что за смехуёчки?!» Почувствовали разницу? Слышите, как зазвучало? Как заискрилось слово?
(В моей карманной записной книжке десятки примеров, но чувство меры не позволяет мне продолжить.)
Знаете, однажды в Риме мне пришла одна, наверное, банальная, но для меня вполне неожиданная мысль: русский мат и жестикуляция итальянцев — абсолютно тождественные вещи.
И вот еще.
У меня большой опыт работы с людьми.
И я не мыслю этот опыт без нецензурщины.
Мат, примененный к месту, в соответствующей ситуации, оказывает на русских людей невероятное воздействие.
Они так к нему привыкли, что без него палец о палец не ударят.
Его ничто не может заменить.
Чего не выдумывай и какие американские книжки об управлении людьми не читай!
Мат хорош и в письменной речи. Опять же из-за недостатка знаков препинания.
Русский мат — это концентрация чувств, эмоций, колоритное, адекватное отражение наболевшего, самое выразительное средство общения на свете.
Это русское, свое, родное.
Когда я слышу русский мат где-нибудь на другом конце света, я с нежностью
Смысл матерных слов для культурного человека отвратителен, хотя произносим мы их, часто — машинально, не подразумевая суть, чувствуя лишь экспрессивную силу сказанного.
Поэтому-то они и сильны.
Такой силой не обладает ни одно слово из «литературной речи».
Вот вам самое простое доказательство.
Вы слышали, как ругаются матом русские писатели?
А я слышал, и первый раз не поверил собственным ушам.
Вот это отборщина, скажу я вам!
Русский мат во многих случаях — это не отсутствие способности человека говорить разнообразно, выразительно, убедительно — как часто хотят представить дело, а сугубо национальный, дополнительный и очень мощный инструмент устной и письменной речи.
В конце концов: Это язык клоаки.
Улицы, любого двора, каждой квартиры.
Это язык элитных особняков и закрытых клубов.
И это всегда был язык Кремля.
Это язык Пушкина, если хотите.
Всяк, пуншу осушив бокал,Лег с блядью молодоюИ на постели откачалГорячею елдою.Он звучит на всех площадях мира, и его без перевода понимают все до единого.
Это в некотором роде наше национальное достояние.
Русский мат — это такая якобы нелегальная и вроде бы запрещенная кем-то вещь, без которой, поверьте, оскудел или вовсе омертвел бы русский язык.
22
Примерно через неделю после посещения в компании Веры грузинского ресторана мне захотелось выпить.
Была пятница, я возвращался с работы. На дорогах была обычная гнусность последнего рабочего дня недели: весь центр Москвы превратился в одну сплошную пробку. Этакое месиво из затравленно рычащих машин, управляемых одуревшими водителями, готовыми после нескольких тяжелейших часов, проведенных в пробке, на любой отчаянный шаг. Гаишники, по обыкновению, попрятались. Я рвался вон из этого зловонного мегаполиса, где, казалось, сам воздух пропитан ненасытной жаждой наживы и взаимной лютой ненавистью. Выезжал на встречную полосу, проскакивал на красный сигнал светофора…
Отвратительно было на душе, да и неприятностей, которые сыпались на меня со всех сторон, с лихвой хватило бы на десятерых бравых новых русских. Я еще подумал о том, что надо наконец нанять охрану, а то добром это все не кончится. Ведь я дожил до того, что с опаской входил в собственный подъезд, настороженно косился на темные углы, готов был в любую секунду вступить в схватку с поджидающим меня наемным убийцей. По телевизору каждый день показывали трупы бизнесменов, расстрелянных киллерами у подъезда или у дверей собственной квартиры. Рыдающие жены, напуганные маленькие дети, в одночасье лишившиеся отца. Я смотрел по всем телевизионным каналам эти жуткие репортажи и радовался, что у меня нет семьи и некому будет горевать, если со мной что-нибудь случится.