Серая радуга
Шрифт:
Экстер смущённо пожал плечами. Досадливо покосился на меч, но говорить больше ничего не стал. Развернулся и, не слушая прощальных наставлений Магистров, побрел к Оскальной пещере.
Миновал плоские, багрово-бурые камни — камни жертвы, на которых отдавали свою кровь те, кто хотел заполучить дар прорицания. Миновал два полуистлевших тела, лежавших у самого порога: какие-то смельчаки решили поискать в пещере сокровища, увешались защитными артефактами… и даже не вошли внутрь.
Задержался он лишь у самого порога — и то, чтобы бросить взгляд не на Магистров, а
Магистрам показалось было — директор артефактория заколебался. В лице у Экстера что-то дрогнуло, и можно было поверить, что сейчас он отвернётся от зёва Оскальной, кинется бегом к дракону, полетит обратно… Но Мечтатель только тряхнул длинными прядями парика и шагнул внутрь пещеры.
Тьма начиналась сразу же за порогом. Бархатно-чёрная, обволакивающая и непроницаемая — в которой нельзя было рассмотреть ни рук, ни стен. Эта тьма поглотила звуки оттуда, извне. Сожрала ветер: за порогом его не стало. Под конец темнота впитала в себя и шорох шагов директора, и нельзя было сказать — идёшь ты вперёд или уже свернул, движешься или стоишь, а может, уже свалился в какую-нибудь расселину и задыхаешься. Потому что нечем заслониться от волн мрака.
Мечтатель двигался, прислушиваясь только к чутью. Он знал: они уже увидели его — и давал им время насладиться знанием, посмаковать то, что у них появилась жертва. И гнал нетерпение: встревоженным, взволнованным, нетерпеливым не место в этой пещере.
Выдохи срывались с губ и уносились не пойми-куда. Меч — ненужный и глупый — цеплялся за что-то, вырастающее из стен… корни? Выступы? Казалось — за ножны хватаются чьи-то костлявые пальцы.
Во мраке жили усмешки. Сначала невидные, но ощутимые кожей, потом начали слышаться хихиканье и перешёптывание, а потом усмешки поплыли в темноте: над головой, сбоку, повсюду. Желтоватые, грязно-белые, мертвенно-голубые, они чуть заметно светились. И скалились все до единой — зловещие, перетекающие с места на место…
Лишённые тел.
Темнота густела и теперь давила на грудь, а усмешки оскальников плясали вокруг. Мечтатель остановился. Отёр рукавом лицо и поднял дудочку.
Тихие звуки пощекотали темноту, усмешки запрыгали, и прилетели шипящие, насмешливые голоса — размноженные эхом.
— Это кто это там крадётся?
— Эй, эй, эй! Кушать подано!
— Еда с доставочкой!
— Фу, он прибыл с холодной улицы!
— М-м-м, охлаждённое!
Переливы хохота вспыхивали и гасли под сводами пещеры, и клыкастые усмешки смыкались всё теснее, и падали фразы — вперемешку со смешками.
— А кто это там такой невежливый?
— Наверное, он не знает правил и не следует традициям…
— Обожаю традиции!
— Истинный целестиец, жаль, что нас осталось так мало…
— Наверное, нужно ему сообщить, а?
— Кто он такой, кстати?
— Какой-то олух, который не считает нужным заговаривать, чтобы мы могли его увидеть?
— Ну-у-у, немота от страха случается часто. И вообще, скажи спасибо, что мы запахов не чувствуем!
— Эй, как тебя, гость! Ты пришёл за ответами
Мечтатель молчал, опустив дудочку. У них с оскальниками была долгая история общения, так что теперь он просто вслушивался в насмешливые взвизги и голоса:
— А за чем ещё они сюда все приходят?
— Может, явился поболтать?
— Развлечь нас?
— Он знает хорошие шутки?
— Не лучше наших, уж во всяком-то случае!
Экстер молчал — прикрыв глаза, слыша чуть заметные, тревожные нотки там, в голосах оскальников… Ласковые умертвия начинали осознавать — что-то не так. Их чары должны были бы заставить жертву хохотать уже от порога. Растворённое в воздухе злое, плотное, колдовское веселье — Мечтатель ощущал его кожей, будто навязчивую мелодию, которая пытается втиснуться внутрь. И не может, потому что там, внутри, звучит то, что сильнее.
Испытание, — зашептали оскалы в воздухе, — подарим ему испытание. Он правда сможет устоять? Не смеяться над нашими шутками? Нет, послушаем, что он скажет. А потом — испытание, весёлое испытание…
Когда переплетения шепотков замерли на высокой ноте — Экстер выговорил еле слышно:
— Здравствуйте, братья.
И улыбки отпрянули, из темноты донесся шип, потом испуганные взвизги. «Этот, этот, этот, снова этот» — бесконечная отдача от стен, отчего внутренность пещеры начала казаться бесконечной.
Оскальники отступили ненадолго — скоро улыбки сгустились вновь, заплясали в воздухе.
— Зануда с дудочкой, ну надо же!
— Думали, совсем о нас забыл…
— Что же он хочет узнать, что ему поведать, что?
— Век голодными будем ходить!
— С голоду околеем…
— Околели уже!
— Второй раз!
— Какой жухляк его сюда опять послал?
— Наверное, эти, которых он сторожит.
— Между прочим, зря сторожит, хе-хе-хе…
Бесконечное «хе-хе-хе» размножилось и утихло под сводами. Ты ещё не смеёшься? — спросили гнусные шепотки. Почему ты вообще никогда не смеёшься?
— Потому что есть боль, которую не погасить смехом. Он как ненадёжный покров — тонкий и полупрозрачный, дающий увидеть то, что скрывает. И потому такой смех всё равно будет фальшивым. Лишённым даже искры веселья. Как у вас.
Эхо заухало, закрякало, пустилось в пряс с отскоками от стен. Острозубые усмешки теперь наплывали отовсюду. Останавливались на почтительном расстоянии — и таяли, и опять подплывали поближе.
— Чего желаешь, страж? — голоса сочились и переливались. — Всезнания? Неужто ты сам видишь так мало?
— Ухаха, опять напутали!
— Он видит не мало, он видит много!
— Слишком много видит, даже когда ничего нет!
— Как обернется, так и видит…
Мгновенная тишь полоснула наотмашь — будто оскальники на миг увидели то же, что Мечтатель, и это им ужасно не понравилось. После короткого молчания донесся развесёлый вопрос:
— Так чего ты не знаешь теперь, страж? Или ты к нам как раньше?
— Хых, поболтать, а потом сказать этим, там, то, о чем сам догадался…
— Ну, что уж поделать, если его там и в грош не ставят!