Серая радуга
Шрифт:
— Че-орт! — толстая игла с размаху вошла в плечо и принялась не спеша елозить в нем, выпуская побольше крови. Макс не выдержал, схватился за иглу — и через вторую ладонь тут же проросли шипы.
— Но из-за чего же ты убиваешь себя? Ведь разум не мог посоветовать тебе это?
Макс понял, что нужно отвечать. Каждое движение, каждый жест — бесполезны и только добавят мучений. Уйти в слова… отвлечься…
— Из глупых минутных побуждений.
Холдон оказался озадаченным таким ответом. И обеспокоенным.
— Ты не Оплот Одонара. Ты даже не из
— И поэтому… я сделал так… чтобы ничего… нельзя было исправить.
Шипы все удлинялись и удлинялись, и вот уже последовало два удара: еще один в плечо и один — чуть повыше колена. Капли крови поползли веселее, какое странное чувство — когда из тебя вытекает жизнь, и ты можешь видеть, как она собирается ало-черными лужицами у твоих ног…
— А теперь послушай меня. Ты здесь долго не задержишься, а? В этих стенах. Из-за чар, которые… в них. Ты не пробьешься к Комнатам, пока я здесь, а подмога уже наверняка в пути. Воскреснуть через три тысячи лет и так обломаться, — Ковальски издал полусмешок-полустон. — Не хочешь подумать о другой профессии? Артелавка вот вполне…
Глаза Холдона — даже под капюшоном различалось — полыхнули холодным, яростным пламенем, но Макс не дрогнул, не испугался. Когда смерть уже обнимает за плечи, глупо бояться магических спецэффектов. И Сын Дракона понял это, сделал шаг назад и заговорил приглушенно:
— Значит, ты смеешься, человек. Ты смеешь смеяться. А теперь послушай меня ты. Послушай меня, ибо я опишу твою участь, на это у меня хватит времени…
Силы все убывали, и тело слушалось хуже, и стены жгли. И это было неважно, он должен был стереть с лица этого насекомого издевательскую усмешку. Тот, кто посмел стать на пути самого Сына Дракона, не будет улыбаться перед своей мучительной смертью, он будет знать…
— Кровь будет все течь и течь, и ты будешь сходить с ума от ее запаха, вкуса, она будет у тебя перед глазами. Будешь ощущать каждую каплю, которая покинула твое тело, а иглец будет пытать тебя, пока из тебя не вытечет всё или почти всё. И тогда, быть может, он отпустит тебя, и ты упадешь в лужу собственной крови и умрешь оттого, что эти шипы покинули твое тело. А может быть, всё случится иначе, и ты будешь еще жив, когда щит поддастся моим младшим братьям. И тогда твоими последними воспоминаниями будут клыки и когти, вонзающееся в тело, чужое дыхание на лице. Ведь я оставлю их здесь, моих верных, маленьких…
Безупречной формы женская рука с синими, мертвыми ногтями выскользнула из балахона и тяжело приласкала ближайшего злыдня. Нежить вновь бурлила вокруг Холдона — останки собратьев, размазанные по стенам, никого не волновали.
— И если ты вдруг умрешь раньше, чем придет помощь — они смогут добраться до Большой Комнаты. А ты наверняка умрешь раньше.
Стены давили и наваливались на него жаркой тяжестью, но он не уходил. Не хотел отрывать взгляда от лица человека в узком проходе — на этом лице уже не было улыбки, там
— А потом тебя ждет пустота, потому что За Радугой ничего нет, бессмертие — это глупость, Февраль, его нет, понимаешь, нет!
Еще один шип. Макс вздрогнул и через силу поднял глаза. Он знал, что ответить.
— Да. Когда ты сдохнешь окончательно, а это случится скоро — для тебя его не будет.
Попал. Холдон еще раз шагнул назад и даже, вроде бы, зашипел, как рассерженный злыдень. Но он же хотел это услышать, нет?
Верь в свою пустоту. А я… я уже умирал как-то раз, без всяких трюков, и я помню дорогу, которая передо мной открылась. Я помню, что меня ждали там, вот только я не смог шагнуть, потому что Лори танцевала. Но возвращения я не боюсь.
Холдон повелительно просвистел-прострекотал что-то — видно, на языке нежити, а может, на каком-то еще древнем наречии. Рука изящно взметнулась, швыряя в воздух уродливый каменный амулет в виде головы дракона. Портал-проводник.
— Те, кто пытался защитить артефакторий, у меня. Я подожду до заката Ключника, можешь передать всем… если ты еще кого-нибудь увидишь. На закате на поле не будет белых ирисов. Останутся черные и красные.
Он развернулся и торопливо направился к выходу, только напоследок бросил:
— В твои последние минуты ты пожалеешь о сделанном выборе.
— Может быть, — едва слышно ответил Макс, глядя на нежить, оставшуюся в коридоре. — Но дело-то сделано.
За Холдоном ползла серая клубящаяся масса, непонятное нечто, которое так и пласталось по полу, не в силах просочиться под щит иглеца.
* * *
Не закрывай глаза.
По крайней мере, так ты будешь знать, куда направлен следующий удар.
Помни: в сердце он пока не ударит. У него другая цель.
А то, что на расстоянии полутора метров от твоего лица — оскаленные, перекошенные морды нежити — это можно потерпеть.
И помни, если тебе больно — значит, потеряно не всё. Значит, ты еще дышишь.
Что там еще?
А, да — кричать и ругаться можешь сколько влезет, с этим тебе невероятно повезло.
Краткая инструкция для умирающих во имя высоких целей на этом как будто завершилась.
Длинная, тонкая игла прошла сквозь грудь, проткнув легкое — и ирония оставила Макса Ковальски первой.
Потом не станет мужества, способности нормально мыслить и так, по мелочам. Затем уйдут зрение, слух, обоняние — в предпоследнюю очередь, он ведь должен слышать запах собственной крови. Последней останется боль — как символ жизни, а потом не станет и ее, и самой жизни тоже не станет, но он, в принципе, на это и рассчитывал.
Еще шип, сгиб локтя левой руки, там уже почти не больно, только стоять все труднее и труднее. Это не беда, еще минут десять — и он просто повиснет на остриях этого паразита, они уже глубоко уходят в стены и в пол. Тонкие, но крепкие игол… ох! Кажется, это была селезенка, или печень все-таки?