Сердце ангела

де Куатьэ Анхель

«Уйдет... — это слово выстрелило ей в самую душу, разорвав мгновение тишины. — Почему я должна это решать? Если я ему не нужна — пусть уходит. Если не любит... пусть уходит».

— Как знаешь... — ответила Марьяна.

— Черт! — рассвирепел Иван. — «Как знаешь»! Что значит это твое «как знаешь»?! Как я ненавижу это твое «как знаешь»! Что — знаешь? А ты?! Ты любишь меня или нет, Марусь?! Любишь или нет?! Я нужен тебе или нет?! Нужен или нет?!

— Не знаю, — шептала Марьяна, утирая слезы. — Я ничего не знаю.

— А кто знает, Марусь? Кто?!

— Мне кажется, ты меня не любишь... — прошептала Марьяна.

— Но я же говорю тебе, что люблю, — грозно оборвал ее Иван.

— Не кричи, — шикнула

она.

— Черт! Черт! Черт! — Иван опять схватился руками за голову и попятился назад. — Зачем ты меня мучаешь?! Ты издеваешься надо мной?.. Я не понимаю! Скажи: «Я не люблю тебя». И тогда все. Все понятно. Но что значит это «как знаешь»?!

— Ты меня не слышишь, — Марьяна снова повернулась к окну.

«Не люблю?.. Сказать — "не люблю"?.. — спрашивала себя Марьяна, сдавливая рыдания. — Я люблю. Но почему все так? Я хочу, чтобы меня любили. Я больше не могу жить так, чтобы любить и не чувствовать, что это ему нужно. А ему это совсем не нужно, совсем. Он любит себя, а не меня».

— Чего я не слышу, Мара?! — Иван грохнулся в кресло.

«Господи, зачем весь этот спектакль?! — Иван чувствовал, как от напряжения у него сводит руки, а ноги становятся будто ватные. — Знает ведь, что если я уйду... Но и другое, конечно, тоже знает — люблю ее. Поманит — прибегу. Поэтому и издевается надо мной. Издевается! Прямо заколдовала меня! Заколдовала!»

— Ничего не слышишь, — едва слышно произнесла Марьяна.

— Чего?! — Иван скривился, пытаясь понять, что она сказала. — Что ты говоришь? Я не слышу.

— Я говорю, что ты меня не слышишь, — буркнула Марьяна и шмыгнула носом.

— Я тебя не слышу, — согласился Иван, но тут же опомнился: — В смысле... Ах, черт! Всегда так! Всегда! Подлавливаешь меня, хочешь меня дураком выставить! Всегда! И зачем?! Потому что ты меня ненавидишь! Ненавидишь!

— Это ты ненавидишь меня, если думаешь обо мне так!. Ты! — Марьяна рыдала, не в силах с собой справиться. — Ты!

«Господи, да что с ней происходит?» — Иван оторопел.

— Ну ладно тебе, будет... — попросил он. Его голос изменился, в нем прозвучали нотки нежности и заботы. Иван словно просил прощения. Встал, сделал пару шагов навстречу...

— Не подходи ко мне!

Марьяне вдруг стало страшно, еще страшнее, чем прежде. Она закрыла лицо руками и вся задрожала.

— Это какой-то бред... — Иван замер и смотрел, как Марьяна содрогается от нервной судороги. — Ты с ума сошла.

— Нет, нет! — кричала сквозь слезы Марьяна. — Это ты! Ты сошел с ума! Ты!

Иван молча повернулся и пошел в сторону двери. На пороге остановился, бросил на Марьяну последний взгляд, секунду раздумывал и прошептал:

— Знаешь, Марьяна, наши отношения может спасти только чудо.

— Да, да... — обреченно повторила Марьяна, понимая всем своим существом, что это конец. — Только чудо.

Дверь скрипнула. В квартиру ворвался поток холодного воздуха. Словно дыхание смерти... Раздавшийся следом щелчок дверного замка обозначил конец.

Человек — странное существо... Наибольшее счастье ему приносит любовь, но именно любовь он делает полем своих главных сражений. Именно его любовь, его искренняя привязанность, как лакмусовая бумажка, выявляет все, что есть в нем подлинного, — его эгоизм, его желание быть всегда и во всем правым.

Сказать или оставить за собой «последнее слово», обвинить в неудавшихся отношениях своего партнера, сложить с себя ответственность за результат отношений — все это эгоистическое желание взять «верх» над любимым (или некогда любимым) человеком, выйти незапятнанным из собственной грязи.

Да,

ни в чем эгоизм не достигает такой степени, такого высшего своего пика, как в этом желании — взять «верх». Причем не просто «верх», а чтобы обязательно «верх» над любимым человеком! Люди складывают о любви стихи и песни, описывают это волшебное чувство в книгах. Но ни слова правды — только красота слова.

Любовь подобна солнцу. Она прекрасна. И она ослепляет... Тень влюбленного эго растет как раз тогда, когда человек идет навстречу своему солнцу...

И в это самое время где-то на западной окраине города, на пустыре за гаражами, шел снег. Но не тот — обычный, из кристаллов воды, которые неизбежно превращают всякую снежинку в шестиконечную звездочку, а другой. Совсем другой. Из чистых хлопьев. Когда-то люди назвали этот снег манной небесной. Той самой, что выпала в пустыне Израиля, накормив народ Моисея. Впрочем, на сей раз манна падала не для того, чтобы спасти от голода измученных путников. Прошло то время, когда Господь должен был время от времени подкармливать своих детей — манной ли, рыбой, водой, обращенной в вино, или хлебами. Люди научились питать себя сами. Сейчас манна падала совсем для другой цели...

— Что там за странный человек? — спросил мальчик в потертом полушубке.

— Где? — не понял старик, вглядываясь в вечерние сумерки.

— Да вон же! — крикнул мальчик, показывая куда-то в сторону заснеженного поля.

— Ничего не вижу...

Пес, которого выгуливали дед с внуком, помесь кавказской и немецкой овчарки, во весь опор бросился в ту сторону, куда показывал мальчик.

— Тим, ко мне! — заорал старик. — Федор, держи его! Сейчас искусает же!..

— Тим! Тим! — кричал Федор, пытаясь догнать пса. — Тим, вернись! Ну что ты за балбес такой! Тим!!!

Утопая в сугробах, проваливаясь в снег чуть не по самое колено, мальчик, как мог, бежал за своей собакой.

— Эй, Тим! — он наконец нагнал пса. — А ну ко мне! Простите его. Он... Он вообще-то хороший...

Мальчик схватил Тима за ошейник и оттянул в сторону. Но пес вел себя странно — не злился, не скалился, как обычно, а вилял хвостом, словно щенок, призывно лаял и все норовил лечь перед незнакомцем на передние