Сердце на ладони

Шамякин Иван Петрович

— Дело такое, товарищ Грабарь… У Антона Кузьмича женился сын (Ярош вздрогнул от неожиданности). Парень возглавляет бригаду коммунистического труда на станкостроительном. Ему дают квартиру. Отец в подарок хочет обставить ее. Но, знаете, нужно приличное что-нибудь… Современное. Стиль. Чтоб не стыдно было.

— Понимаю. Все сделаю, — почему-то радостно пообещал Грабарь.

Яроша не раз уже удивляли выдумки Ши-ковича. Но эта его просто ошеломила. Он изо всех сил сдерживал смех, чтоб не показаться этим людям чудаком.

В

тесном коридоре он дал другу тумака.

— А что ты ему будешь объяснять? Ищем стильную мебель для пациентки? Басни!

Они позвали Машу. И сам Грабарь повел их на склад. По дороге, кивнув на Машу, понимающе спросил:

— Невестка, товарищ Ярош? Девушка от удивления раскрыла глаза. Но Шикович так выразительно подмигивал ей, что она сообразила: что-то он сочинил.

На складе Маша сразу обратила внимание на гарнитур работы латышской фабрики, простой, красивый, как раз для одной комнаты: диван-кровать, низкий стол, разборная книжная полка, удобные стулья.

— О, у вас есть вкус! — одобрил Грабарь. — Я взял бы вас товароведом, — и почесал затылок. — Мы оставляли это для выставки-продажи. Но если уж такой случай, берите.

Выйдя на улицу, довольные покупкой, которую Грабарь обещал через час прислать, они расхохотались. Особенно смешило, что «мебельный начальник» счел Шиковича завхозом Яроша. Потом Машу пронзила мысль: может быть, этот хитрый и веселый Шикович знает, что она встречалась с Тарасом, а потому и выдумал такую историю? Нет, не похоже. И она успокоилась.

— Ну, Софья Степановна, пора домой, — весело сказал Ярош.

Зося ждала этого часа, а тут вдруг опять ее охватил непонятный страх. Действительно, чего ей бояться?.. Пришло столько хорошего… Ярош еще несколько дней назад сообщил, что получили для нее квартиру почти в центре города. И Маша добавила весело: «Такая симпатичная квартирка. Сюрприз для вас». Вернулось здоровье. Встретились хорошие люди, она обрела друзей — чего же бояться? Однако страх не проходил.

Собирала вещи, переодевалась, и у нее дрожали руки, ноги.

— Слабенькая ты еще. Чего он тебя выписывает? — посочувствовала старушка санитарка.

Зося сама с радостью не уходила бы из больницы. Тут она со всеми и всем свыклась. А что ждет там?..

Лежа здесь, в больнице, она часто и подолгу размышляла о своем будущем. Понимала, чувствовала, что в жизни ее теперь многое изменится. Но какой она станет, ее жизнь — это представить было трудно. Часто пугала мысль: а сможет ли она жить по-иному?

Ей вспомнился разговор с Ярошем до операции.

Нет, она никогда не вернется в ателье, где работа казалась ей безрадостной, постылой. А что она умеет делать еще? «Профессию можно приобрести», — сказал Антон Кузьмич.

Какую?

Зосе очень хотелось научиться делать то же, что и он, — добрый, сильный, умный, — избавлять людей от страданий, спасать от смерти. Да, очень… Но, отрешившись

от ночных грез, она, познавшая всю суровость жизни, прекрасно понимала, что у нее не хватит ни знаний, ни здоровья, ни средств, чтобы стать даже маленьким врачом. Ей тридцать шесть лет! А сколько надо учиться!.. Нет, ей хотелось сразу делать что-то полезное, нужное!

Иногда она думала о том, что страдания физические — не самые страшные. Если бы научиться избавлять людей от страданий более тяжелых — душевных!

Но такой профессии Зося не знала…

Проводить ее вышли врачи, сестры, санитарки, ходячие больные. Они знали о ее судьбе, об операции. Некоторых, правда, привлекало другое: больную выписывает и забирает сам Ярош.

«Сколько хороших людей», — подумала Зося и, растроганная, заплакала: давно уже не приходилось ей так расставаться с людьми, с которыми сводила судьба.

Маша взяла ее за руку, сказала провожающим строго:

— Хватит! — а Зосе: — Вам нельзя волноваться, — и повела к центральной аллее, где их ожидал синий «москвич».

Ярош стоял возле машины. В хорошо сшитом, отутюженном сером костюме, он был совсем не тот богатырь-волшебник в белом халате, которого в больнице все любили и боялись. Он даже показался не таким высоким и сильным и улыбался не так, как в палате, — проще, теплее. Зося вдруг отчетливее, чем когда-либо прежде, увидела сейчас в нем того, до дерзости смелого, веселого Виктора, которого прятала на чердаке девятнадцать лет назад. И улыбался он, как тогда, и почти так же немного смутился. Она тоже улыбнулась, и — удивительно! — страх ее как рукой сняло. Антон Кузьмич взял из ее рук узелок, сказал опять-таки совсем не так, как в палате:

— Поздравляю. Больница у нас хорошая, но лучше в нее не попадать. — Он открыл заднюю дверцу, а сам пошел садиться за руль.

— Разве Кирилла Васильевича нет? — оглянулась Маша.

— У него вчера отняли права за превышение скорости. Сегодня объясняется с инспекцией.

Маша засмеялась.

— Это я накаркала. Помните, сказала: «Отнимут у вас права». А он: «Типун вам на язык».

Почему-то хорошо стало Зосе от этого их шутливого разговора о человеке, которого она. знала только по рассказам Маши: как он упал в обморок на операции.

Машина развернулась и выехала за ворота. Зося бросила последний взгляд на больницу, но уже без сожаления, без желания остаться там. Ярош вел машину осторожно, медленно. Зося залюбовалась городом, почти незнакомым, новым. Хотя жила она здесь уже четыре года, но редко ездила со своей далекой окраины в центр… Она смотрела на молодые липы, каштаны, сердце ее полнилось здоровой, незнакомой или давно забытой радостью. И она улыбалась, не подозревая, что Ярош видит ее улыбку в зеркальце.

Шикович ждал их у подъезда. Машина еще не успела остановиться, а Зося уже догадалась, что это он.