Сердце статуи

Булгакова Инна

Но на почве «статуи» я уже сдвинулся (ведь правда без лица!) и после ухода Нади затрепетал. 10-го июня мы устанавливали «Надежду» в саду Голицыных, и у меня возник замысел. Под «Гибель богов» я закончил жуткую Цирцею, она обрела лицо, которое мучает меня во сне… и вышла в сад? Вот уж действительно «дурная мистика», но отчего ж так страшно!

Наконец уже к ночи дозвонился до Семена: повидаться, мол. Ну, там дела и дела, деньги, видать, кует. Так я сам подъеду.

Ничего со мной не сделается, в Москву уже ездил.

Съездил. По меркам моего74 года жил ювелир шикарно, в центре, в мягкой мебели на колесиках, кресла катятся, столики подкатывают, письменный стол, явно антикварный, возвышается, как монумент.

— Сема, ты «новый нерусский», что ль?

— Я — русский! — возразил он пламенно.

Меня болезненно поразил красный угол в парадной комнате — в гостиной. Как бы некий алтарь: на резной тумбочке (тоже антик) цветы и свечи. Над ними на стене большой фотографический портрет, который сверху осеняет медное распятие.

— Ангелина?

— Да.

Лицо нежное, невыразительное, большие тревожные глаза. Кажется, не толицо, не из сна.

— Сема, о чем вы с Верой в мастерской 9 мая разговаривали?

— О Цирцее, — ответил он сразу, не удивившись.

— То есть о Вере?

— О статуе.

— Нет, это уже когда Иван Петрович вошел, она покрывало сорвала. А до этого?

— Не помню.

— Помнишь, Сема. Ты же знаешь, что твоя жена все слышала.

— С чего ты взял?

— Доктор поднялся в мастерскую, мимом него по лестнице Неля пронеслась в крайнем волнении. Выводы сделать нетрудно. Жена заговорила с тобой об этом в машине — случилась катастрофа.

— Понятно, — отозвался Сема сдержанно. — Когда тебе об этом Иван сказал?

— Вчера. Слушай, я о вашей крутне с Верой знал?

Не отвечая, Семен вышел в прихожую и переговорил по телефону с Ванюшей — так он невропатолога называл. «Тут у меня Макс. Вы с ним вчера виделись?» Пауза. «Хорошо. Взаимно. Все понял. Пока».

— Что, Сема, взаимно друг друга прикрываете?

— Не говори ерунды. Что ты еще хочешь узнать?

— А я от тебя ничего не узнал.

Семен закурил.

— Ну, было у нас одно свидание в начале знакомства. Одно! Потому что убедился я, в какое болото эта девочка может меня затянуть.

— В какое?

— В магическое. Она превращает мужчин в свиней, а я любил свою жену — и быстренько Веру тебе сбагрил.

— Спасибо, друг сердечный, вот обязал.

— Виноват, Макс.

— О чем же вы с ней в мастерской беседовали?

— Дав то единственное

наше свидание я разум потерял и обещал ей браслет в виде змейки, ну, в скупке у нас ей понравился. Она же, как сорока-воровка, драгоценности подбирает.

— Но не подарил?

— Я не рыцарь Круглого стола, чтоб золотом швыряться.

— Слово, Вера потребовала у тебя плату за любовь, и об этом слышала твоя жена.

— Ты обо все догадался, Макс, и давай кончим на этом.

— Не выйдет. Ты убил ее!

— Кого? — прошептал Семен завороженно.

— Ах, кого? Выбирай! Или двух?

— Послушай, Макс, она начала упрекать меня и заплакала… Я потерял управление… тут еще каток, дорога скользкая после дождя… Что я пережил, кто б только знал!

— И какую злобу против Веры затаил, а?

— Ты смеешь намекать…

— Смею! 3 июня вы от меня вышли вместе — куда она делась?

— В Каширу!

— Или к доктору в Каширу, или к тебе в Москву.

— Я посадил ее на последнюю электричку перед перерывом — в 12.50. Ведь письмо пришло из Каширы. И ее видели тут 10-го, видели!

— Уж не ты ли видел?

— Да что ты! Я днем был.

— Днем? Зачем?

— Забрал «Авадону». Мы хотели вместе ее установить, да ты ногу растянул.

— Когда я кончил надгробие?

— 3-го было уже полностью готово. Я тебе коньяк привез, а грузовик — нашей фирмы — только 10-го из ремонта взяли. Ну, на кладбище после установки я прилично набрался…

— Ты ж не пьешь?

— Так я не на своей машине был. Позвонил Ванюше…

— Из склепа, что ль, позвонил?

— Шуточки у тебя кощунственные! Из кладбищенской сторожки.

Сторож нам помогал, помянули…

— Ты не знал, что Иван Петрович на Оке?

— Не знал, застал случайно. Он легкие застудил, за кодеином приехал.

— А мне из кладбищенской сторожки не звонил?

— Нет.

— Тогда вечером было два звонка.

— Два? Два звонка? Ты вспомнил?

— У меня соседка была, Надя. Она взяла трубку — молчание. На второй звонок я сам ответил.

— Кто звонил?

— Если б вспомнить! Я перед кем-то оправдывался: не изменял, мол, приезжай, поговорим. Не знаю, кого я к себе позвал: убийцу или Веру?.. Статую, — я расхохотался. — Я сказал по телефону: «Статуя торжествует».

— Ужас, Макс. Я ничего не понимаю, ни-че-го.

Кажется, ювелир искренне сокрушался, но чем-то болезненным отдавал наш разговор перед семейным алтарем с его культом мертвой женщины с тревожными глазами. Семен проследил за моим взглядом и сказал просто: