Сердце статуи

Булгакова Инна

— Святослав Михайлович, как я к вам в ученики попал, помните?

— Ну как же, дорогой! Ты учился по классу живописи. У тебя был обязательный зачет по скульптуре: выполнил голову Сократа и «Прелестную пастушку». Я сразу отметил врожденные способности. Ты ко мне и перешел.

— А не связан был этот переход с какой-то трагедией в моей жизни?

— Ни о чем таком не слыхал. Ты, Максим, всегда напоминал мне по темпераменту титанов ренессанса: гордость, широта натуры, полнота жизни,

страстность, даже, извини, жестокость.

— Жестокость?

— Я неточно выразился… просто в свое время меня поразило, с каким хладнокровием ты сделал посмертную маску матери. Но это хладнокровие — видимость, конечно.

— Моей матери? Она умерла, когда мне было двадцать?

— По-моему позже… ну да, ты у меня уже два года учился.

— В моем доме нет масок, значит, их тоже уничтожили.

— Зависть ты возбуждал, да… но был так отъединен, с коллегами не водился, насколько мне известно. И из какой преисподней возник тот вандал, не представляю! Кстати, маски я помню — матери и отца — они висели в северном простенке между окнами.

— Вы бывали у меня в мастерской?

— Неоднократно. Кажется, ты был ко мне привязан, Максим… насколько вообще способен к кому-то привязаться.

— А что, я такой, значит, сверхчеловек был?

— Вольный ветер.

— А когда умер мой отец?

— Примерно пять лет назад. Ты удачлив. Официально не так чтобы признан, но это тебе не вредило, напротив. Полупризнан, так лучше сказать — казенные заказы были. Зато за границей… Словом, ты купил дом в Змеевке и совсем уединился.

— Пять лет назад… — пробормотал я. — Все не то, не то. Святослав Михайлович, я потерял память с двадцатилетнего возраста. Ну почему именно этот рубеж?

— Могу только повторить: в двадцать лет ты стал моим учеником. И очень скоро — мастером. Знаешь, Максим, Бог с ней, с памятью, я не помню, что со мной позавчера было. Главное: сохранил ли ты навык ремесла.

Мне вспомнилось существо с крыльями и рожками в моих руках.

— Сохранил… как память плоти, материи.

— Ну и слава Богу!

— Но я не могу! Я испытываю абсолютное отвращение к работе.

— Значит, удар настиг тебя в процессе творчества. Это последствия травмы, это пройдет, дай время.

— А страх?

— Максим, то, что ты рассказал, чудовищно. Я б тоже перепугался.

Так я ему еще не все рассказал, про гроб не рассказал.

— Неужто я такой трус?

— Ни в малейшей степени. Ты — настоящий мужчина.

— Если я снимал посмертные маски с самых близких, с родных… почему я теперь так боюсь смерти, разложения, зеленых пятен на трупе?

— Погоди! Ведь ты выжил.

— Женщина убита прямо на мне… то есть кровь ее на меня пролилась, когда я был оглушен,

но не смешалась с моей кровью.

— Господи, помилуй! — старик вдруг перекрестился, вот диво дивное! — Понятно, чего ты так боишься. Ты был без сознания, но плоть твоя ощущала другую плоть, другую кровь.

— Да, да, это так!

— Может, ты плюнешь на все это, отстранишься и положишь все силы на новый замысел?

— Не могу, Святослав Михайлович, ни за что!

— Тогда у тебя один выход, Максим: найти убийцу.

— Вы правы.

— Найдешь! Чем ты всегда брал — редкостной, бьющей через край энергией.

— Этот фонтан иссяк.

— Забьет! Это от Бога, Максим.

— Если б я в этом мог быть уверен.

— Я, конечно, старая калоша, но на что-нибудь еще сгожусь. Всегда — запомни, Максим, всегда! — ты можешь прийти ко мне.

Я куда-то шел и шел, ничего вокруг не замечая, а пришел в свой детский двор. Четырехугольное, мрачноватое из-за высоких стен пространство, асфальт. Мальчики гоняли мяч, сейчас бабушка позовет: «Максимка, ужинать!» Никто не позвал. Я зачем-то поднялся на третий этаж, позвонил. Женщина открыла, немолодая, незнакомая.

— Вы к кому?

— Простите, я здесь родился и жил… Вот приехал и как-то потянуло…

— Так что вам надо?

— Видите ли, я болен…

Дверь тотчас захлопнулась. Действительно, глупо: что мне надо?

Отворилась.

— Ну?

— Я не бродяга, не бойтесь. Вот удостоверение.

Женщина взглянула на раскрытую корочку.

— А, так вы Любезновы! Мы после вас сюда въехали. На удостоверении вы похожи…

— Усы и бороду сбрил. Можно мне войти на минутку?

— Да, пожалуйста!

Она что-то продолжала говорить, я не слышал. Заглянул в комнату родителей, вошел в свою… Ну, обстановка другая, конечно, а окно то же: упирается в глухую красно-кирпичную стену соседнего дома. Бессолнечное окно, но детство и юность светились для меня сквозь многолетнюю плотную тьму, которая разорвалась на миг подземным толчком и грохотом… Нет, просто Камаз во двор въехал, нет, никаких отрицательных эмоций, даже печаль — бабушка, мама, отец — «моя светла».

Я прислушался.

— …он все помнит.

— Кто?

— Да сосед же, Тихон Матвеевич. Как вас по телевизору показывали, хвастался.

— И я его помню!

— Конечно, — женщина взглянула удивленно. — Столько лет бок о бок.

— Еще раз прошу прощения.

— Не за что. Приходите, когда вам надо.

— Я веду себя несколько эксцентрично, но…

— Но вы же художник! — подхватила милая дама. — Человек не от мира сего.

Это точно. Как кувалдой меня огрели, так я словно с луны свалился.