Сердце статуи

Булгакова Инна

— Иван Петрович, жена послушала детский лепет и погибла.

— Не исключено. Я был на взводе и не отдал себе отчета. Мы втроем болтали, когда ворвался ты и, увидев скульптуру, пришел в ярость. Свечи погасли.

— И порвал застежку кулона?

— Какого кулона?

— Я подарил Вере изумрудную подвязку.

— Да! — Иван Петрович взволновался и чуть приоткрылся. — Помню зеленый камень на загорелой коже. Но ничего ты не порвал.

— Значит, позже. 10 июня Вера

приехала ко мне наверняка за камнем.

— Неужели эта девочка была настолько меркантильна?

— Судите сами: решительным образом она порвала со мной и вдруг явилась 10-го.

— Порвала? Когда?

— 7 июня Вера написала мне письмо: «Не ищи меня, не звони». Послано 8-го из Каширы.

— Все слишком запутано! — резко отреагировал Иван Петрович. — Может, у нее там родня?

— А как сумка с вещами оказалась в киноэкспедиции?

Все-таки доктора я сумел завести: узкогубая усмешечка исчезла; мы перебрасывались репликами, как ударами стальных клинков; и как гудела моя голова, как пылала.

— Откуда известно, что Вера приходила сюда 10 июня?

— Ее видел сосед, брат Нади.

— Во сколько?

— В четверть десятого.

— Точно видел?

— Точно. В ту же ночь он дал показания следователю.

— Она вошла в дом?

— Вы у меня спрашиваете? Я уже был полутруп.

— Макс, — доктор впервые обратился ко мне по имени; я даже вздрогнул. — Произошла чудовищная ошибка. Ее необходимо найти.

— Кого?

— Возлюбленную твою.

— Я беспомощен, Иван Петрович. Ну, собираю по крупицам, по обрывкам сведения…

— То, что я сейчас узнал о ней, — перебил он угрюмо, — двуличность и алчность в таком, казалось бы, ребенке, — меняет картину.

— Как?

— Нашла другого, более богатого, и вещи ей не нужны.

— А чужая кровь на мне?

— Да может, того, кто пытался тебя убить.

— Редкая группа — четвертая… Да не в этом дело, в конце концов! Не в уликах и не в доказательствах.

— А в чем?

— В подсознательном ощущении. Ну, напал придурок, уничтожал скульптуры, меня чуть не убил… что тут особенного?

— Ну, не скажи!

— Нет, произошло нечто более страшное. Настолько страшное, что не под силу вынести. Чтоб жить, я должен разгадать загадку.

— Какую загадку?

— Статуи. В саду и во сне.

— В саду?

— Во второй заход Надюша видела, где-то без четверти одиннадцать. В кустах, слева от дорожки, то есть ближе к сараю, стояла статуя.

— Они были разбиты!

— Значит, одна уцелела… она качнула головой.

— Ну, Макс! Девушке со страху померещилось.

— Да с какого страху? Она на свидание ко мне шла,

она еще не знала, что я в коме. И куда она потом делась?

— Кто?

— Статуя. Надя выбежала в сад — нету.

— И не было, не могло быть! Или твоя Надюша фантазирует, или напугал ее и скрылся живой человек.

— Лицо из гипса, женское… «Статуя торжествует!»

— Не впадай в дурную мистику, свихнешься.

Ему-то легко рассуждать, а я, может, уже свихнулся. Как-то нечаянно, по странной ассоциации у меня вырвалось:

— Нелю сожгли? Или так похоронили?

— По-христиански. Мы с тобой несли гроб.

— Богатый гроб?

— Макс, ты…

— Полированный, с автоматическими замками?

— Макс, на сегодня хватит. У тебя лицо совсем белое.

— А лицо Нели уцелело?

— Уцелело. Небольшая, но глубокая рана на виске. Кровоизлияние в мозг.

— Ну почему 9 мая вы не уехали с ними!

Доктор усмехнулся с усилием.

— Если б знал, чем это обернется…

— Чем?

— И сейчас не знаю. Но ты наметил связь: смерть, забвение.

— Иван Петрович, вы поставили диагноз: я неспособен на сильное чувство. Так говорит человек, сам испытавший огненного Эроса.

— Да, я любил.

13

Никак не мог Семена поймать: по первому телефону отсылают ко второму, по второму к третьему, по третьему к первому… нету. К вечеру Над пришла. Оказывается, она тут работает: за Змеевкой поселок воздвигся для «новых нерусских», ихние дамы под ее началом упражняются, жиры сгоняют.

— Это кто ж такие — «новые нерусские»?

— Да наши. Я их так называю — «нерусские», — потому что очень богатые.

Чудно мне это было слушать из юности, дико. Но в эту всеобщую соборную бездну я и вдаваться не смел… да и не хотел. Моя цель конкретна и осязаема — найти и истребить убийцу — а там разберемся.

— Надюш, так ты 1 сентября учиться уедешь?

— Я буду здесь жить, то есть каждый день приезжать, пока ты в себя не придешь.

— Господи, да чем же я тебя так пленил? Тем, что на коленях стоял?

— Да хоть бы и этим, — ответила она загадочно.

Загадочно было в моем жилище (если можно так выразиться) и в саду, и в мире было загадочно. И как-то вдруг — хорошо. А хорошо, что идолы эти проклятые разбиты.

— А хорошо, что Цирцею кто-то разбил, — вырвалось у меня.

— Я ее видела в мастерской, она прекрасна… ее тело прекрасно, — сказала Надя таинственно. — Но без лица, ты не закончил. Поэтому не знаю, в саду она была или…

— Ох, Надюш, не надо!