Сердце статуи

Булгакова Инна

— За что?

— За твою шуточку.

— Мою…

— За неуважение к памяти усопшей.

— Да что я сделал, ты скажешь в конце-то концов!

— Посмеялся над атрибутами погребения.

— Над чем? Над гробом?

Тут Сема как будто опомнился и сказал, всерьез (хотя сумасшедшинка сквозила в белесых с красными веками глазках):

— Ты сказал, что гроб на бочку похож.

— На бочку?.. Не заговаривайся!

— Словом, посмеялся.

— На похоронах?

—

Да нет…

— И за это ты обзываешь меня…

— Я извинился, — перебил Сема сухо; он держался все отчужденнее и задумчивее. В моем сознании выделились слова — погребение, некрофил, могила — с каким-то болезненным оттенком. И с «шуточкой» он выкрутился неловко — «гроб на бочку похож» — на ходу придумал. Ладно, разберемся.

— Вон за деревьями платформа, видишь? — заговорил я. — На той стороне за путями поселок Темь, где, кстати, следователь наш обитает.

— Странный тип, — ввернул Сема. — Горит на службе, замечал? Будто своего личного убийцу ищет.

— Что ж, мне повезло. Так вот, если пройти вдоль полотна…

— Совсем близко, — перебил он, — километра два до Змеевки.

— Но от моего дома до нашей станции путь вдвое короче. Притом здесь не все электрички останавливаются.

— Не все?.. — Семен вбежал по ступенькам на платформу, узкую, всю в пышной трепещущей зелени — романтическое место для встречи с женщиной… или с убийцей.

Мы изучали расписание. Была, была такая одинокая заветная электричка — в 10.55. До нее и после перерывы почти по часу.

— Итак, Сема ты думаешь: преступник пошел из моего дома в Темь, чтоб его не увидели и не запомнили в Змеевке дачники.

— Разве не логично?

— И по дороге в лесу спрятал труп?

— Временно, понимаешь?

— А потом приехал на «Жигулях», да?

— Я к тебе всегда ездил на машине, Макс. Всегда. А в тот вечер Котов не засек ни одного автомобиля на Солдатской.

— Ну, машину можно было оставить за околицей или в лесу. И потом. Если ты приезжал ко мне вечером 10 июня… — я выдержал паузу; ювелир смотрел на меня, как кролик на удава. — Если приезжал, то на электричке.

— Я не… — он не договорил, побледнел, проступили веснушки.

— Потому что, Сема, как я понял, ты нетрезвый за руль не садишься.

— Ну и что?

— А то, что после установки надгробья со статуэткой ты угощал рабочих и сторожа. И сам угостился. И из сторожки позвонил мне, а?

— Нет, Ивану!

— И кто ж из вас выиграл?

— О чем ты?

— В покер. — на равных. Он сильный игрок.

— Ты, я вижу, тоже не промах.

19

Эта словесная игра-поединок возбуждала во мне азарт и боль — опасное

сочетание чувств, будто я преследую близкого мне человека. Неужели этот недомерок был мне так дорог? Или его жена?.. В этом что-то есть, надо навестить его могилу. Я нес гроб — его красавец-братец пылится в моем сарае — таким вот образом скорбящий муж и мог отомстить мне за таинственную шуточку.

Между тем мы пришли на сельское кладбище. Пустынно, служба давным-давно кончилась. Начинался закат, в котором так дивно пылали медные луковки и красные кирпичи стен, устоявшие в войне миров.

Я сел на край новенькой белокаменной паперти. Семен стоял и озирался.

— Ты мне никогда не говорил, что ходишь сюда.

— Наверное, мне здесь было хорошо.

— А сейчас?

— Сейчас везде плохо.

— И я не люблю кладбищ, Макс.

— Боишься?

— Боюсь. И даже не знаю, чего больше: небытия или воскресения. С одной стороны — надежда. С другой — представить, как разверзнутся эти могилы и косточки запляшут…

— Все время об этом думаю, Сема.

— Э, тебе за страдание все спишется. Все на убийцу перейдет… не на тебя.

— Меня как кто гонит и гонит: извлечь его и истребить.

Он отшатнулся?

— Извлечь? Как ты страшно говоришь, Макс!

— Страшно? Вы все не хотите помочь… Ладно, пойдем. Покажешь место в кустах, где стоял человек в кроссовках.

— Дачник, конечно.

— Но за мной кто-то следит!

— Ты что?

— И ты ведь тоже ловишь кого-то, а, Сема? Преступника или свидетеля?

— Я в ваши игры не играю, — отрезал Семен. Он вдруг затвердел.

— Играешь. Ведь ты хотел проверить, куда 10 июня доктор из моего дома ушел? В Тьму.

— На любом суде я дам показания, что мы играли в покер.

— На любом? И когда могилы разверзнутся? — я отчего-то расхохотался как безумец. Ай да ювелир, ай да ловкач — ведь как тонко и проникновенно он меня на след третьего друга навел. Даже некоего господина в кроссовках выдумал.

Пошарили мы в тех трепещущих кустах: ни пресловутого окурка, ни пуговицы, ни свежесломанных веток — ничего не нашли. Зато обнаружили Ванюшу — у меня на веранде в шезлонге. В таком же адидасовском костюме, что на мне, и в кроссовках, между прочим.

— Машина все еще в ремонте, Иван Петрович?

— Резину надо менять.

Неужто и он маршрут в темь кромешную проверять бегал? Злой задор разбирал меня: надо было этих друзей раскрутить, то есть друг на друга натравить.

Мы прошли в дом (Вагнер уже умолк), расселись в креслах вокруг светильника, закурил, угостились коньячком (мы с доктором; ювелир, по обыкновению, воздержался).