Сердце статуи
Шрифт:
Выйдя от него, я так задумался, что не заметил, куда иду; ни толкучки на тротуарах не видел, ни потоков машин… Точнее, видел — ни с кем не столкнулся и на перекрестках правильно переходил, — но отстраненно, из вне, как в кино. Шел будто бесцельно, а вдруг остановился и понял, что в определенное место шагаю, как в полубреду. Остановился возле витрины маленького магазина канцелярских товаров: книжечки, ручки шариковые, циркули, школьный глобус… В черно-стеклянной глубине что-то шевельнулось, дверца сбоку хлопала, выделилось мое лицо, бритое
Пятиэтажный обшарпанный дом в глубине двора, второй подъезд, второй этаж, определилось вдруг. И я пошел, поднялся, позвонил в восемнадцатую квартиру. Дверь распахнулась, и возникла женщина.
Немолоденькая, где-то моих лет, крупная, в темном длинном халате. Я почувствовал некое стеснение в сердце, а она воскликнула грудным волнующим голосом:
— Господи, Максим!
— Кто вы? — я спросил, уже догадываясь.
— Неужто так постарела, что не узнать?
— Нет, Люба. Ведь Люба, да? Я никого не узнаю, из-за травмы черепа память потерял.
— И не восстановится?
— Надежда есть, но…
Откуда-то возник маленький мальчик, схватился рукой за подол маминого халата и смотрел на меня серьезно, без улыбки.
— Это мой младший, у меня трое детей.
Я не знал, что ответить, и похвалил ребенка:
— Красивый малыш.
— Ну, проходи.
Через переднюю мы втроем прошли в комнату, небогатую, но какую-то радостно-веселую, с пышными оранжевыми занавесками, перехваченными желтыми бантами. Сели к столу, женщина подняла ребенка на колени и спросила:
— Стало быть, Максим, ты хочешь в прошлое вернуться?
— Да, Любочка, ты меня сразу поняла. Мое беспамятство начинается с двадцати лет.
— Мы с тобой познакомились, когда нам было по двадцать.
— В том-то и дело! Это некий рубеж, видимо, поворотный момент в моей жизни. Так и доктор говорит. Что тогда между нами произошло?
Она наклонила голову с тяжелым узлом черных волос и слегка покраснела. Интересная женщина, отметил я мимоходом, строгая и загадочная.
— Я виновата, я полюбила своего будущего мужа.
— В чем же здесь вина?
— В том, что все это я от тебя скрыла.
— Почему?
Она рассмеялась тихо и смущенно.
— Максим, это такое детство — первая любовь. Стыдно было признаться, страшно. Говорю же, я виновата.
— И как все открылось?
— Открылось ужасно. Ты нас выследил вот здесь, в квартире мужа. Вы даже подрались.
— Кто победил?
— Ну, ты же мальчишка по сравнению с ним был.
— Значит, ты мальчишку на мужчину променяла. На богатого?
— Ты через двадцать лет пришел меня
— Что ты, Любочка. Разобраться. А что, я больше сюда не приходил?
— Ни разу, как отрезал. Мы с тобой никогда больше не виделись. То есть я тебя видела — по телевизору. Ты стал знаменит, — она слабо усмехнулась. — И богат.
— Надеюсь, что ты не жалеешь, что меня бросила?
— Нет, — она поцеловала в макушку прямо на глазах засыпающего ребенка.
— Ты знала моего тогдашнего приятеля — Ивана?
— Не помню, я никого не замечала, кроме тебя. Знаешь, что я тебе скажу? Ты, Максим, очень сильное воспоминание в моей жизни… и светлое, и ужасное.
— Почему так?
— Ну, юность, любовь. И твой взгляд, когда ты уходил… лицо в крови. Твои слова…
— Мне твой муж нос расквасил?
— Нос — ты ему, а он… не знаю, — взгляд ее стал тревожным. — Ты ведь не тогда потерял память?
— Да вроде нет… до двадцати все помню. И что же я сказал на прощанье?
— «Ты дорого заплатишь, Любовь, потому что ты предательница».
— Но ведь не заплатила.
— Кто знает.
— Но я ничего тебе не сделал?
— Ты? — она вдруг протянула руку и погладила меня по щеке. — Господь с тобой! Ты — человек, Максим, а не какая-нибудь свинья.
Ребенок внезапно проснулся и заплакал в голос, прямо заорал. И мы расстались, чтоб никогда больше не увидеться… хотя, кто знает… может быть, через двадцать лет…
22
Частичная амнезия, сквозная — сквозь разодранную пелену беспамятства сквозит ветерок оттуда. «Ты — человек», — сказала Наташа, и Люба сказала, и ничто человеческое мне не чуждо. Простая история, банальная: она изменила, я обиделся. Так обиделся, что «Любовь» разбил. Нормально.
Мне разбили физиономию — тоже нормально, не выслеживай! — а через двадцать лет убили. А если я еще тогда заработал сотрясение мозга — и вот он, рубеж, вот почему я ни черта не помню с двадцати лет (обращался ли я к доктору… к Ивану, например?.. нет, он же еще учился). Ситуации зеркально похожи — девушка, соперник, статуя, кровь, ревность, — но драматизм неизмеримо усилился. И другой душок — аромат алых огарков и «Гибели богов».
Я вышел на станции Темь в зеленый вечерний сумрак. Оглянулся — никого, только я и моя тень, длинная и острая, тянется по платформе, в конце которой горит одинокий желтый фонарь. Я спустился по железным ступенькам, тень съежилась, юркнула в высокие заросли вдоль тропинки, ведущей к храму.
Справа от могил, как когда-то, светилось окошко в кирпичном островерхом домике. А напротив, на паперти под колокольней, сидел, сгорбившись, кто-то в черном, голова опущена. Сердце у меня похолодело, но я подошел, с неимоверным усилием отрывая ноги от земли, встал напротив. Согнутая в дугу старушка подняла белое — мертвое, показалось — лицо и сказала нараспев: