Сердце статуи

Булгакова Инна

— Только что, Иван Петрович, Сема провел эксперимент, в результате которого мы убедились, вполне вероятно, преступник убрался от меня в Москву через Темь. Вот почему в Змеевке и на нашей станции его никто не видел.

— Сема экспериментами занимается? — доктор усмехнулся. — Надо же.

— Я не занимаюсь, — возразил Сема сдержанно. — Это заслуга Макса.

— Ну, как же, Сема! Ты даже кабана в лесу обнаружил. Кабанчика в кроссовках.

Иван

Петрович засмеялся.

— Это ты иронизируешь по поводу Цирцеи, обращающей мужчин в свиней? Насчет Теми — любопытное предложение, — он помолчал, потом выговорил с усилием: — Но куда преступник дел мертвую?

— В лесу по дороге припрятал, например.

— Нет, неубедительно — слишком опасно идти по освещенной улице с таким грузом.

Опасно, согласился я про себя, тем более что тут рядышком следователь со своей невестой любезничали. Странно, однако, что Котов тот роковой стук в дверь не слыхал.

— Твой участок тогда же ночью обыскали, — продолжал Иван Петрович. — А соседний?

— Нет. С какой стати?

Доктор словно угадывал и высказывал мои сегодняшние предположения. Семен в разговоре не участвовал — словесно, красные в розовой подсветке глазки поблескивали.

Иван Петрович продолжал допрос:

— Тут ведь девушка живет, которая милицию вызвала?

— Да с братом.

— Если б мы были уверены, что Вера убита…

— Убита, — перебил я. — Есть доказательство.

В оцепеневшей паузе я подошел к книжным полкам, выдвинул Достоевского… зловещий узелок шлепнулся на лакированную столешницу.

— Что это? — вскрикнул Семен.

— Опознай, Сема. Ее вещи? Ты же мне описывал, — я развязал узелок. — Вот серебристая блузка, брюки-юбка, сумочка…

Семен схватил босоножки.

— Ее! Тридцать четвертый размер. Маленькая ножка.

— Ах, ты и размер знаешь?

— В материальном мире я различаю малейшие нюансы. По своей профессии… — он вдруг осекся, побагровел, тихонько поставил босоножки на стол.

Я взглянул на доктора: глаза остекленевшие… внезапно ожили, словно электрический разряд пробежал, накаляя атмосферу ненависти — так мне, с Надиных слов, подумалось. Он спросил хрипло:

— Почему блузка разорвана?

— Это уже потом… птица. Это неважно.

— Где ты нашел вещички?

— Пока не могу сказать, Иван Петрович.

— Почему?

— Потому что один из вас и так знает.

Господи, я наблюдал как только мог, вглядываясь, вслушиваясь — ведь чую сговор, если не заговор! — ни один из них не дрогнул.

— У тебя есть основания обвинять

кого-то из нас?

— Ребят, мы же трое поросят! — я захохотал… не я — мне было страшно, — а какой-то визгливый живчик во мне. — Мы ж повязаны одной веревочкой, она нас повязала!

— Прекратить истерику! — невропатолог ударил пальцами о столешницу, так что босоножки подпрыгнули, смех застрял у меня в горле.

Семен подал голос:

— Вместе с ее вещами ты обнаружил?.. — Голос сорвался перед последним словом.

— Трупа в том месте быть не может.

«В дупле и ветвях не может, а внизу? — добавил я про себя. — Под девой и юношей?..» Но я не мог наводить их на Надю, по душе не мог.

— Крови нет, — прошептал Семен. — На тебе, Макс, была, а на вещах…

— Значит, ее голую пристукнули.

— Но ты же был одет! Если вы занимались любовью…

— Откуда ты знаешь, что я был одет? Ты меня видел?

— Я… не знаю, я так понял. Следователь упомянул бы о столь важном факте.

— Стало быть, — проговорил доктор веско, — она была убита другим способом. Например, задушена.

— Но кровь ее группы! — вскрикнул Семен.

После гнетущей паузы я сказал:

— Каким бы способом ее ни убили — зачем снимать с мертвой одежду и прятать в место — поверьте на слово — крайне необычное?

— Чтоб нельзя было опознать! — выпалил Семен. — Ее так изуродовали, что опознать можно только по вещам.

— Но коль вещи чистые, то сначала одежду сняли, а потом до смерти изуродовали.

Я говорил с нарастающим гневом. Кто-то из них — а может, оба! — все знает, а я тут мечу бисер перед свиньями!

— Вещи не только чистые, — заметил Семен, — но и непорванные. Вот — одна дырочка на блузке…

— Это потом! Птица разодрала.

— Какая птица?

— Сорока-воровка.

— Макс! — воззвал доктор властно. — Ты заговариваешься. Если так будет продолжаться…

— То я вспомню. Я уже вспомнил стук.

У него аж лицо переменилось.

— Ты вспомнил! Впервые? Точно?

В конце дуэта Зигфрида и Брунгильды кто-то постучал во входную дверь. Я каждый день буду слушать «Гибель богов» в мастерской и вспоминать, вспоминать — по клочкам, по обрывкам… и увижу лицо. Да, лицо того, кому я открыл дверь.

— Может ей? — вставил Семен в сильном волнении.

— Сначала я впустил убийцу. Соседи почти одновременно видели, как к дому идет Вера, а за окнами дергаются два силуэта.

— А как она вошла? У нее был ключ?