Сфагнум
Шрифт:
Шульга молча замер посреди полутемной хаты. Включил свет — выключатель нашел не сразу. Он был спрятан за висящими куртками. Их темные силуэты напоминали фигуры людей, из которых кто-то выжал всю жизнь: вот это дед, это бабуля, это тетино, наверное. Телевизора тут уже не было, но радио, стол, стулья, плита — все стояло нетронутым. Прошел на кухню, включил газ, поднес спичку — не сразу, но занялось, по одному зубцу, в половину горелки.
— Видишь. Живем. Будем чай пить, как пацаны. Хлопнула калитка.
— Кто
Шульга быстро метнулся к окну и прильнул к щели в ставнях.
— Отбой воздушной тревоги. Баба Люба ковыляет. Смотри, живая еще.
— Есть кто в доме? — донеслось из сеней.
— Заходи, баба Люба, — крикнул Шульга.
— Вы што за хлопцы па хаце ходите? — сначала, кажется, зашел вопрос, и только вслед за вопросом сама женщина — ее возраст сложно было определить из-за платка и румянца: кажется, лет в 70 она просто перестала стареть и только распространялась вширь, обрастая годовыми кольцами, как дерево.
— Это я, Шульга, баба Люба.
— Каки таки Шульга? Не знаю я никакога Шульги.
— Андрэеу я, — перешел Шульга на местный говор, и это пробудило в бабе Любе механизм узнавания.
— Андрэеу? Ну точна Андрэеу хлапец! Я ж тебя таким маленьким помню! А вырас как! Не пазнать! Каки высоки!
— Да ладно вам, баба Люба! Вы меня прям как будто с детства не видели.
— Дай я тябе расцалую, — женщина надвинулась на Шульгу и заключила его в объятия.
— А гэта хто? — спросила она подозрительно, кивнув на Хомяка. Надо отметить, что у большинства людей вихлястая внешность Хомяка действительно редко вызывала приступы доверительности.
— Это друг мой. Мы втроем приехали. Жить тут будем. На земле. Как отцы наши жили.
— А чаго ставни не открыли? — продолжала наседать баба Люба.
— Откроем, откроем. Руки не дошли. Да и так уютней, понимаете. Свет вовсю не бьет по глазам. Атмосфера гламурней, — показывая, что он шутит, Шульга сделал ударение на последний слог. Слова с неправильным слогом баба Люба не поняла и только махнула рукой.
— Все вам в городе не как у людей. Вой-вой-вой! У темначы ходят, свет жгут. И ты теперь гарадски стал.
— О, кстати, надо будет в следующем месяце за свет заплатить. А то обрежут, если долг накрутит, — изобразил крепкого хозяйственника Шульга. Хомяк респектабельно кивнул в ответ.
— А то гляжу — нейкия бандзиты лезут у хату. Дай думаю, гляну.
— Не, мы не бандиты, — наотрез отказался Хомяк.
— Не бандиты мы, баба Люба, — подхватил Шульга. — Мы — бывшие пионеры. Какие же из нас бандиты.
— В космос хотели полететь, когда маленькими были, — глумливо приусмехнулся Хома.
— С работой у нас действительно сейчас напряг, но мы на земле теперь, обустроимся, сеять будем, веять, хозяйство восстановим, — раздухарился Шульга. Выглядело это как генеральная репетиция любительского театра.
— Не,
— Профессий много всяких, мы не определились просто до конца, что нам ближе, — попытался прервать поток его рассуждений Шульга, который тонко чувствовал ту стилистическую грань, за которой базар бывшего пионера переходит в рассуждения начинающего уголовника.
— Не, ну я вот как скажу. Я бы в КГБ пошел работать. Вот это профессия, — очарованно поднял глаза к потолку Хомяк. — Ни хуя не делаешь, оппозиционеров этих гоняешь, а тебя при этом все боятся. Откаты, прокрышовочки и, главное, уважение, почет, медали, китель. Любая телка твоя. Подкатил, удостоверение показал: поехали кататься, малыха. В кабак зашел, нажрал на сотню грин, а платить не надо — свои люди, сочтемся, а будешь залупаться, коммерсант, так тебе быстро в камере петушиной объяснят, какая у нас теперь духовность.
— Я бы тоже в КГБ пошел, — согласился Шульга. — Но туда только по связям берут.
— Не, не по связям. Нужно специальный университет гэбэшный закончить. Только он секретный, и туда не попасть с улицы. Работаешь ты на автосервисе, талант у тебя есть, допустим, поломку чуять сердцем, а за тобой наблюдают. Не говорят ничего, на улице тебя пасут: наш парень или не наш. И если ты подходишь и если ты совсем уж гений, то хоба — к тебе приходит такой полковник седой и говорит, давай к нам в университет секретный. Вот тебе пропуск. И тебя на белой «Волге» везут туда, а там уже сразу малина начинается. Каждому ученику — по бабе. В общаге — кокс, травень, кури-пей, только родине служи.
— Не, Хомяк, ты гонишь. Нет никакого секретного гэбэшного университета. Просто в КГБ только если у тебя родственники в КГБ, могут взять.
— Да я тебя отвечаю, мне однажды пацан, с которым я вместе машины бомбил, рассказывал, что у него кореша вот так вот заприметили — а он был спец по замкам, давай, говорят, к нам. И он с тех пор уже ни с кем не разговаривает, друганов всех забыл, а хули, жизнь такая, что никакие друзья не нужны.
— Да гонишь ты, Хомяк, я точно знаю, туда только по родственным связям берут.
— Да ты подумай, Шульга, если бы туда только родственников брали, то как бы Путин стал чекистом? У него что, папа типа Феликс Дзержинский?
— Ладно, замяли, Хомяк. По любому нам гэбистами быть не светит. Я бы вот писателем бы стал.
— Пойду я, хлопцы, — сказала баба Люба, которой стало скучно слушать разговоры о современных профессиях.
— На хер писателем?
— Нравится мне истории рассказывать.
— А чего ты вместо писательства к Пиджаку подался? На хуй тогда вся эта история с Москвой, с братвой?