Сфагнум
Шрифт:
— Что за основание?
— Я ж говорю, чистосердечное признание. Готов написать?
— А без этого нельзя уйти?
— Не, Кабан, без этого нельзя уйти. Либо пиши признание, либо сиди тут до упаду.
— И что написать?
— Ну все, как было, как пришел, как убил.
— Да я ж не убивал!
— Да понятно, что не убивал, но бумага нужна, иначе тебя нельзя отпускать. А то как это — человека я задержал, допросил, а бумаги нет. Беспредел это?
— Ну да, беспредел, — согласился Кабан. Идея о том, что каждый раз после прихода в
— А как я напишу, как я убивал, если я не знаю этого хмыренка и не знаю, как его прибили?
— А ты подумай.
— А если я не так напишу. Это же враньем будет!
— Ну вот следователи это увидят, что вранье, суд увидит. Все поймут, что ты не виновен. Вот тебе бумага, пиши.
— Ну ладно. И что писать?
— Ну вот начни так: «Чистосердечное признание» — по центру сверху.
Кабан сгреб ручку в кулак и, пыхтя от усердия, вывел сложно узнаваемые каракули на листе, оставив кроме слов, еще и жирный след нечистой ладони.
— Что ты написал, дубина? — вскрикнул Выхухолев.
— А что я написал?
— Прочитай.
— Чистосердечное признание.
— «Чистосердечное» пишется в одно слово! Что ты, на фене болтаешь в официальном документе? Как ты додумался, вообще — «чисто сердечное признание»? Ты что, пацанам предъяву пишешь, шконку тебе освободить просишь? Ладно, Кабан, давай я на компьютере текст напечатаю, а ты подпишешь.
— Ну ладно, пусть так.
Подождали, пока загрузится компьютер. Кабан с удивлением обнаружил, что со временем его похмелье не только не отступает, но даже наоборот усиливается. Более того, обстановка милицейского кабинета развивает его в сторону усугубления депрессивности. Тем временем, Выхухолев открыл программу и приготовил указательные пальцы для печати.
— Ну что, рассказывай.
— Да что рассказывать. Не знаю я ничего. То есть, не помню. Пьян же был. Ты пойми, Выхухолев, если я что навсамделе натворил, я отказываться не буду: не по-божески это. Вот если следователи эти твои докажут, то нормально.
— Ладно, давай уже не начинать по второму кругу. Как вы встретились?
— Да не знаю, как встретились.
— Ты думай, Кабан.
Кабан задумался. Процесс выдумывания истории увлек его.
— Ну, поскольку я его не видел, видно, он к нам в Малиново зачем-то приехал. Я к нему подошел, говорю, эй, ты, дай закурить, потому что не местный. А он мне.
— Кабан, так подробно не надо. Вот я пишу: «С убитым познакомился 10 июня».
Пальцы Выхухолева задолбили по клавиатуре. Та кряхтела и потрескивала: было видно, что долго она такого отношения не выдержит.
— Когда, днем или вечером познакомились?
Похмельный прикинул: день он еще как-то помнил, заходил к Жабоеду, они с ним кумекали за политику и никакого постороннего хмыря рядом не просматривалось. Потом он выпил пару капель, память ему отказала, и больше четких воспоминаний не было.
— Пиши, Выхухолев, что вечером познакомились. Около восьми вечера.
— Это неважно пока. Вот я пишу: «С убитым познакомился 10 июля». Что делали вместе?
— Не знаю. Что мы могли делать? Не в танчики же играть. Не дети же.
— Ясно. «Сразу после знакомства начали предаваться совместным возлияниям».
— Я вообще-то абы с кем не пью, Выхухолев. Вот с тобой бы точно не пил.
— Неважно, Кабан, ну оказался хорошим человеком, решил ты с ним выпить. Что дальше? Как в магазине оказались?
— Ну ясно, как, — Кабан вздохнул. Ему было стыдно новым для него типом стыда — стыдно за то, что он совершил, за что вроде как нес моральную ответственность, но чего не помнил. — Решили мы магазин вскрыть.
— Почему?
— Ну ясно, почему. Не в танчики же играли. Не дети.
— Значит, так пишу: «Решив продолжить возлияния, совместно, организованной группой лиц, мы задумали кражу со взломом». Так?
— Ну, похоже так.
— Я тогда дописываю: «Поскольку денежных средств для покупки спиртного не имелось».
— Складно.
— Не складно, — Выхухолев расстроенно хлопнул по столу рядом с клавиатурой. — Херня у нас с тобой получилась, Кабан.
— Почему? По мне так очень даже.
— Потому, что у убитого было бабло. Нашли сто тысяч белорусских рублей и пятьдесят долларов США в кошельке.
— Зачем мы тогда магазин вскрывали?
— Вот я о том же.
— Могли спокойно пойти и купить себе. Причем водовки.
— Могли. Придется тебя помариновать, Кабан, пока чего лучше не вспомнишь. Негодный из тебя писатель.
— Не надо мариновать. Бери другой компьютер, пиши за мной.
Выхухолев послушно открыл новый документ на компьютере.
— Готов печатать?
— Давай.
— Значит, предавался я возлияниям, никого не трогал, под ночь возникло желание догнаться, денег не было, это правда, решил совершить поход в магазин. Открыл магазин, а там этот хмырь.
— В магазине?
— Да.
— А что он в закрытом магазине делал?
— А ты напиши, что магазин уже взломан был. Он взломал, а я только пришел, смотрю, какой-то городской магазин наш грабит. Вот я его и порешил. В помощь милиции. Выхухолев взвесил версию Кабана. Она открывала длинную и нудную перспективу по выяснению того, кто был грабитель и почему вскрывал магазин. Дело об убийстве превращалось в дело о вынужденной самообороне или даже о выходе за пределы необходимой обороны при попытке предотвратить преступление. При этом Кабан из подозреваемого превращался в свидетеля, что Выхухолева категорически не устраивало. Наконец, вместо преступления, раскрытого по горячим следам силами РОВД, он получал очевидный висяк с невнятными ролями участвующих в нем лиц, включая убиенного.