Сфагнум
Шрифт:
— Эх, парэнь-парэнь, — покачала головой баба Люба и встала, чтобы выйти прочь. Было видно, что этот разговор она продумала тщательно, вплоть до тончайшего оттенка интонации в этом «парэнь-парэнь», до скорости и траектории разочарованного вставания с табурета. Но, переступая через порог, она споткнулась и сорвалась на незапланированный старушечий квохт: «Вой я, вой я!», который частично сгладил придавливающее впечатление от ее прокурорских слов. Когда калитка за бабой Любой затворилось, Серый вскочил с кровати и в приступе веселья закружил Шульгу по комнате: «Женись на мне, Шульга! Сделай мне
— Тьфу, прям два пидора, — осудил Хомяк, который, тем не менее, лыбился во весь рот.
Однако Шульга шутливое настроение приятелей оборвал.
— Чего лыбитесь, дурни? Тут в деревне так говорят: кто утром ржет, вечером слезы льет.
— Так ведь вроде не утро, Шульга, — не захотел униматься Хомяк.
— Чего он взъелся? — обратился к Хомяку Серый.
— Того! — оборвал Шульга. — Не смешно, пацаны. Не смешно!
— А по-моему, очень смешно, — с вызовом сказал Хомяк. — Чикса какая-то, библиотекарша.
Подзатыльник Серого не дал ему закончить:
— Чего ты своих бьешь? — обратился он к Серому. Тот только посмеивался.
— Пацаны, нам надо про деньги решать, — сказал Шульга. — Давайте сядем за стол и раскумекаемся по серьезке, что, как. Он первый опустился на табурет, изобразив глубокомысленное выражение на лице. Приятели присоединились к нему.
Посидели так некоторое время. Серый включил в сеть радиоточку и покрутил ручку громкости. Тот самый бархатный голос, который прорывался сквозь рацию «Пеленг-2» к Выхухолеву в Малиново, теперь читал отчет со встречи в верхах. Слово «верхи» он произносил с таким страстным придыханием, что чувствовалось: голос пойдет далеко и еще, может быть, в этой жизни «в верхах» побывает. Серый думал было поглумиться с голоса, но вспомнил, что речь пойдет о деньгах, и приглушил радио.
— Ну, у кого какие идеи? — спросил Шульга.
— Давайте на ментовку нападем, — предложил Хомяк.
— Молодец! — отозвался Шульга. — Давайте лучше сразу на штаб-квартиру ООН.
— А что, нормальная идея, — отреагировал Серый. — Если менты баксы подбрили, мы можем у ментов баксы вернуть. Ясно, что ствола уже нет, выбросили. Но можно с ножами сунуться. Да я их ломом так отмудохаю, Дзержинский не узнает! Шапку бандитскую на морду вон из шарфа сделаем.
Хомяк что-то хотел вставить, но Шульга ему не дал:
— Погоди, Серый, а с чего ты решил, что мешок с баксами в ментовке?
— А где ему еще быть? — Серый развел руками. — Сам же сказал: деньги менты занычили.
— Да, я сказал, что деньги менты занычили, но я не сказал, заметь, что деньги в ментовке лежат.
— Почему это? — наморщил лоб Серый.
— Да потому! — объяснил Шульга. — Мент чужую зелень к себе в кабинет не потащит. У него ж там посетители, прокуроры, проверки, инспекции. Он ведь не к уликам баксы приобщать собирается, понимаешь? Он ведь себе их, на шубу жене. — Шульга сообразил, что выбрал не тот порядок трат. — Ну и на дом в Ницце со шкафом из мореного дуба, в котором эту шубу можно повесить. И на пачку французских блядей, чтоб шубе жены завидовали.
— То есть? — все еще не понимал Серый.
— То есть, мент «А», который наш целлофановый пакет заприпас, лэвэ уволок к себе,
— А давайте тогда банк поднимем! — в запале предложил Хомяк. Ему было обидно, что его идея была так убедительно раскритикована Шульгой.
— Да еб твою мать! — вскрикнул Шульга. — Откуда такие варианты дебильные? Ты в кино живешь или в жизни?
— А что такое? — стоял на своем Хомяк.
— Да то, что в жизни банков не грабят.
— Как не грабят? — спорил Хома. — Грабят.
— Ты вообще видел, как у нас банк устроен? — ласково поинтересовался у него Шульга. — Не в Чикаго, где Аль Капоне живет, а у нас, вот здесь, в Глусском районе?
— Ну, как устроен? Касса везде есть! — нарисовал пальцем на столе нечто, похожее на банковскую кассу, Хомяк. Банковскую кассу он не видел в жизни никогда, поэтому на столе у него получился некий продолговатый предмет с монитором и клавиатурой.
— Там будет очередь из полутора сотен тружеников села, как они их в газете называют, которые тебя разводными ключами в капусту изрубят, если ты вперед очереди к окошку сунешься.
— Не, ну, допустим, можно время подобрать, чтоб там мало людей было, — вступил Серый, которому показалось, что Шульга критикует предложения Хомяка только потому, что их предлагает Хомяк. — Допустим, и колхозников этих я могу на запчасти для трактора «Беларусь» разобрать, если дойдет.
— Пацаны, вы когда к кассе прорветесь, обнаружите там косарь «зелени» белорусскими рублями. И еще пять косарей евро — в сейфе, если он там вообще есть. А у нас в пакете, который Жирный уволок, был десятилетний бюджет Глусского района. Там до хуя было.
— До хуя, — согласился Серый.
— Гонишь ты, Шульга, — уже безнадежно, уже понимая, что его вариант не пройдет, вздохнул Хомяк, — во всех фильмах, если людям нормальным людям деньги нужны, они банк идут брать. Если б это прямо такой вот безнадегой было, как ты говоришь, в фильмах бы не показывали.
— Так одно фильмы, другое — жизнь! В фильмах же есть спецэффекты, комбинированные съемки. В фильме перед тем, как Шварц придет сейф вскрывать, в этот сейф режиссер бабло подкладывает. И снова закрывает. А Шварц такой хопа — ой, деньги! Типа, не знал! А он знал, что грины там лежали — вместе с режиссером их туда и положили. А потом пленку перемотали, склеили — все чики-пыки! Как будто как в жизни.
Хома и Серый молча слушали, но их молчание было скорей одобрительным. Действительно, слишком сильно отличалась ткань реальности от сложного процесса кинопроизводства.
— Так что делать тогда, Шульга? Какие варианты?
— Из жизни надо варианты искать, — предложил Шульга, — из жизни.
— У меня сосед в 1985 году в лотерею «Жигули» выиграл. Мы ему всем домом завидовали, — честно признался Серый. — Вот тебе из жизни пример. Был — чмо чмом. И вдруг — «Жигули».
— Интересная идея, — оживился Шульга.