Шахта
Шрифт:
– Не скрою, действительно, многие шептались, но я, то есть мы никогда не верили. А как вы замечательно его прихлопнули: раз – и готово! Ведь он весь поселок сетью оплел, просто ужас.
– Выходит, у меня под носом целая шайка орудовала, а я, дурак, не замечал. Но тогда тем более! Получается, все вокруг знали и молчали!
– Мы не знали, мы только догадывались. Наверное, рано или поздно кто-нибудь обязательно заявил бы на него, особенно из молодежи. А скажите, Евгений Семеныч, если не секрет конечно, что вам следователи об этом говорили?
– Какой там секрет? Какая-то информация у них, вроде, была, но ничего определенного. Сказали, что вину за недосмотр не только я несу, но и другие тоже, они сами, в первую очередь.
– Вот видите! – хозяйка налила ему еще одну,
Тут только Евгений заметил, что он, по ходу разговора, один умял все варенье и печенье.
– Да вижу я, вижу, только муторно на душе. Много еще врагов вокруг ходит. Живешь рядом с таким, за руку каждый день здороваешься, а он…
– Да, – потупилась хозяйка, – но все хорошо, что хорошо кончается. У нас в школе несколько учителей жилье получат. Я так рада за них!
– Может, у вас самих на сей счет, вопросы имеются?
– Нет-нет, что вы!
– Хорошо, – Слепко поднялся, хозяева, разом, тоже встали. – Если что для школы нужно будет, обращайтесь прямо ко мне или к Дарье Ивановой. Хорошая, между прочим, девушка, я ее вместо Фоменко назначил.
– Да, – сдержанно улыбнулась Александра Михайловна, – она моя недавняя ученица.
– Тогда спасибо, я пойду. Мы тут собрались в барак, посмотреть, как там. Все было очень вкусно.
– Заходите еще, Евгений Семеныч!
У барака, кроме Кротова с Лысаковским, ожидал участковый милиционер. Пожав всем им руки, Слепко спросил:
– Ты-то тут, какими судьбами, Вася?
– Это я его позвал, – сказал Лысаковский.
– Действительно, Евгений Семеныч, не помешает, – широко улыбнулся здоровенный Вася и поправил козырек фуражки.
Гуськом поднялись на высокое крыльцо, такое же черное, как и стены. Слепко с некоторой опаской потянул за изогнутый гвоздь, заменявший дверную ручку. Из щели пахнуло гнилостным смрадом. Комиссия вошла в изумительно загаженные сени. С обеих сторон навалены были кучи какой-то дряни, на вид совершенно неопределимой, но мерзкой. Стараясь не дышать, они протиснулись в следующую дверь и очутились в длинном, не менее смрадном коридоре. Вонь там имела некоторые пищевые оттенки, отчего была еще тошнотворнее. Спереди сочился слабенький свет, верно, там скрывалось загороженное чем-то окно. Кто-то или что-то шмыгало вокруг них в полумраке, одна дверь с грохотом захлопнулась, несколько других, наоборот, приоткрылись, и в освещенных проемах возникли силуэты людей. Слепко обнаружил прямо у себя под ногами копошившихся в тряпье детишек. Все они огромными глазами уставились на вошедших, особенно на участкового, и, очевидно, готовы были дружно зареветь. Сбоку выскочила полуголая растрепанная женщина, ухватила одного из карапузов и юркнула в дверь направо от входа. Комиссия не без колебаний направилась туда же.
Им открылась типичная картина жуткой трущобы, увидеть которую ожидал и боялся Евгений. По стенам в три яруса устроены были нары. У окна, высокого и ничем не занавешенного, на большом столе навалена была груда разномастных примусов, пустых и полупустых бутылок, немытых мисок и обгорелых кастрюль. Все очень грязное. Закопченные оконные стекла едва пропускали свет. По углам стояла всякая паршивая мебель, в основном – поломанные табуретки. В помещении находилось десятка полтора женщин и детей, самого разного вида и возраста. Потная толстая баба ожесточенно стирала в жестяной лохани. Несколько подростков в углу резались в карты. У самой двери, на полу, в ворохе тряпья лежала старуха и непрерывно, с каждым выдохом, стонала. Смердела она нестерпимо. Еще несколько старческих лиц боязливо выглядывало с нар. Кроме них и молодухи, выбегавшей за ребенком, никто на вошедших внимания не обратил. Слепко спросил стиравшую бабу, кто она и где работает, но та, словно его тут не было, продолжала молча разминать серое белье. В беседу вступил участковый. У него получилось лучше. В комнате постоянно проживало три многодетные семьи и кроме того три или четыре одинокие старухи. Одна такая бабуля как раз наладилась помирать. Вся она была облеплена жирными клопами, нагло, по-хозяйски, ползающими в лохмотьях. Возмущенная комиссия хором заорала на прачку, требуя, немедленно
Перешли в следующую комнату. Ситуация там была примерно такой же, то есть просто волосы дыбом вставали. Так они перемещались из комнаты в комнату вдоль длинного темного коридора. В одной, на нарах и замызганных матрасах, устилавших весь пол, проживало аж сорок человек. В тесной берлоге валялась вповалку большая часть мужского населения барака. Окно там было заколочено, в перегарном тумане тускло мерцала лампадка. Расторопный Вася извлек из люка в полу самогонный аппарат и трезвую, трясущуюся от страха тетку. Зловредное устройство тут же было растоптано милицейскими сапогами, а содержательницу притона арестовали.
Пару раз на их пути вспыхивали скандалы. Стоило только заикнуться о новых квартирах, как люди, особенно женщины, бросались на гостей чуть не с кулаками, крича, что им уже давно это самое втюхивают и в подобную брехню они больше не верят. У многих болели дети, кое у кого они уже умерли. Стоило прикрикнуть построже, и агрессия обращалась во всеобщий плач.
Одну дверь пришлось взламывать. Эта комната отличалась своего рода роскошью. Нар, по крайней мере, там не было, стояла приличная мебель. На всех стенах висели ковры и какие-то пошлые мещанские картинки. Все, впрочем, очень грязное. Чистый осенний ветер свободно веял через распахнутое настежь окно – очевидно, обитатели только что смылись. Участковый отыскал под одним из шкафов тайник – там, в подполе, лежали какие-то чемоданы и ящики.
– Ворованное все, – предположил парторг.
Паренек, прибившийся к ним по пути, прошептал, что в этой комнате обитала некая опасная шайка. Ничего более определенного вызнать у него не удалось.
Но кое-где оказалось на удивление чисто, опрятные занавески делили помещения на части, в каждом углу гнездилось по семье. В таких комнатах им предлагали пообедать или хотя бы попить чаю, а о жутких соседях говорили осторожно, с боязливой оглядкой на дверь. За одной из занавесок неожиданно обнаружилась Даша Иванова.
– Я тут всю жизнь свою прожила! – уперев руки в боки, уставилась она в глаза начальнику. – А чего это вы так удивляетесь, Евгений Семенович? Может, вы и о том, как мы тут живем, тоже ничего не ведали?
– Вы, конечно, можете мне не верить, Дарья Ивановна, но так оно и есть, – не отводя глаз, ответил Слепко.
Недавняя идея сделать ремонт и устроить тут общежитие, казались ему теперь полнейшим абсурдом. Очень хотелось немедленно что-то предпринять, собрать жильцов, выступить, сказать им что-то хорошее. Участковый и добровольные его помощники заколотили во все двери, требуя, чтобы народ срочно выходил на улицу. Двоих послали за грузовиком, чтобы отправить тяжелобольных в больницу, а Вася поволок в отделение ту женщину с ребенком и самогонщицу, шепнув Евгению на прощание, что вызовет подкрепление из района и окончательно разберется с воровской малиной.
Пока людской ручеек вытекал на улицу, начальство отошло подышать в сторонку. Слепко хотел было выдать Лысаковскому с Кротовым по первое число, но вспомнил, что как раз они-то давно уже донимали его этим бараком.
– Я виноват, что не слушал вас, товарищи.
– Нет, наша это вина, товарищ начальник, – пробасил Кротов, – нужно было бороться с вами насмерть по этому вопросу. А мы с Мишкой, выходит, сдрейфили, подвели людей.
Слепко звенящим голосом объявил собравшимся, что строительство новых домов начнется немедленно, в ближайший выходной, и руководство шахты просит всех принять посильное участие. Он напомнил, что списки получателей жилья висят уже у входа в контору, но они могут быть дополнены, если кого-то по ошибке пропустили. И наконец, что все присутствующие будут переселены в самую первую очередь. Люди неуверенно захлопали, но на душе у Евгения все равно было гадко. Он поплелся в свою неуютную, огромную трехкомнатную квартиру и по дороге, решил передать ее какой-нибудь особо многодетной семье.