Шахта
Шрифт:
– ...и два сотейника!..
Вместо положенных аплодисментов и славословий, прозвучало лишь несколько неуверенных хлопков. Возникла странная заминка. Первый секретарь райкома позеленел. Вдруг откуда-то сбоку донесся не вполне трезвый голос:
– А чего это?
– То есть как это – чего? – заверещал, как заяц, докладчик. – Партия, правительство, сам товарищ Сталин в неусыпной заботе о вас прислали важнейшие, ценнейшие вещи, а тут находятся товарищи, которые в силу своей идейной отсталости задают такие нелепые вопросы!
–
– Не знаем! Не знаем! Верно, чего-то необыкновенное! Правильно, разъясните! – загомонил народ.
Первый секретарь райкома затравленно озирался. Ясно было, что он сам не знал, что такое сотейники.
– Товарищи, рабочий класс интересуется, надо разъяснить, – прозвучал, негромкий, холодный как лед голос секретаря ЦК, – я вот тоже не знаю.
Повисло молчание, толпа ждала, затаив дыхание. Никто на трибуне не знал, что такое сотейники. У Евгения намокли ладони.
– Товарищи! – крикнул вниз один из обкомовцев. – Может, кто-нибудь из присутствующих, разъяснит нам это дело, так, чтобы все поняли?
В толпе начали переглядываться, нарастал недоуменный ропот. Вдруг в отдалении возникла смутная возня. Кто-то пытался протолкаться к трибуне.
– Пропустить! Пропустите товарища! – страшно закричал Никитин, показывая пальцем.
– Я знаю, знаю! Я очень хорошо знаю, что такое сотейники! – донеслось дребезжащее старческое блеяние.
– Поднимитесь сюда и объясните всем! – распорядился обкомовец.
На трибуне возникло неопрятное бородатое существо, в котором многие узнали школьного сторожа Якова Соломоновича, известного своими чудачествами, но вполне безобидного психа.
– Я знаю, товарищи! – завопил в микрофон счастливый Яков Соломонович. – Сотейники, это такие ма-а-аленькие кастрюльки с такими дли-ин-ненькими ручками!
Грянул громовой хохот. Люди смеялись и не могли остановиться. Хватались друг за друга, чтобы не упасть. Некоторые оседали-таки на землю в мучительных корчах. Смех, как заразная болезнь, передался на трибуну. Военный рядом со Слепко мелко трясся, по его толстому, налитому кровью лицу катились мелкие круглые слезинки. Смеялся и сам Евгений, пока не заметил выражение лица главы делегации. Тогда смех умер у него в животе. Из-за копра выкатился оглушительно свистящий паровоз с составом угля, украшенный портретом Буденного. Почему-то это вызвало в толпе новый взрыв веселья.
– Кастрюльки... с ручками... – неслось отовсюду. Ноги у Слепко подкашивались. На трибуну поднялся хмурый энкавэдэшник и впился глазами в московского начальника, как пес, ждущий только знака хозяина, чтобы вцепиться в горло врагу.
Вышло иначе. Секретарь ЦК вдруг заулыбался, подошел к микрофону и, посмеиваясь, поднял руку, призывая площадь к
– Да, товарищи, смешно, конечно, получилось, – начал он веселым голосом, – кто-то потерял бдительность, допустил ляп в важнейшем документе. Ничего, разберемся, не впервой. Кто-то скажет, что это мелочь. Нет, товарищи, не мелочь! Для нас, для партии, не существует мелочей, когда дело идет о благополучии трудящихся, о великом деле строительства коммунизма!
И последовала изумительная речь, в которой фигурировали коварные враги, ни перед чем не останавливающиеся в своей бессильной злобе. Были там и прекрасные картины недалекого уже будущего, ожидающего весь советский народ благодаря гению вождя. Люди восторженно рукоплескали, орали здравицы, вся площадь в едином порыве запела «Интернационал». Митинг завершился как должно.
Гости, вновь пройдя меж рядами солдат, неторопливо рассаживались по машинам. Слепко подумал, что нужно попрощаться, сказать что-то особенное, но никто не обращал на него внимания. Один только Климов кивком подозвал его в свою эмку. Захлопнув дверцы, они молча ждали, пока караван не тронется. Климов сосредоточенно курил. Евгений опустил немного стекло и пробормотал как бы в задумчивости:
– Да, нехорошо получилось, я должен был предусмотреть.
– Ты-то тут при чем? Чего ты там еще мог предусмотреть? – буркнул райкомовец. – К тебе претензий нет и быть не может. Все было на уровне. Нет, никто не мог этого предусмотреть. Это же черт знает что такое, – продолжал он тише, – наши все в лужу сели. Еще бы чуть… Я даже представить себе не могу, что могло произойти. Ладно, там видно будет. Человек он, говорят, осторожный, с плеча голов рубить не станет. Может быть.
Уже в городе Климов продолжил:
– Я тебя вот зачем позвал. Есть решение перевести тебя начальником на двадцать третью.
– За что?
– За все хорошее, – улыбнулся второй секретарь райкома.
– Но я... но мы же… Мы наметили важнейшее дело, товарищ Климов: сразу же после пуска первой лавы начать проходку…
– Карасев и без тебя это сделает. Как думаешь, потянет?
– Карасев? Не знаю. Карасев… Так это, значит, Кузьмин с Рубакиным надумали Карасева на мое место посадить!
– Ну-ну, – Климов легонько похлопал его по коленке, – должен сознаться, моя это идея. Кузьмин как раз категорически возражал.
– Ваша? – Евгений был ошарашен. – Я не понимаю…
– Чего ж тут понимать? Здесь ты свое дело сделал. И наследство неплохое после себя оставишь. Тут тебе и молодежь, и перековавшийся спец, и парторганизация крепкая. Они и без тебя как-нибудь дотянут стройку до конца. Отставать начнут – подгоним. Ты думал, мы тебе на лаврах нежиться позволим? Не выйдет! Ты теперь у нас мощнейшее оружие: орденоносец, признанный в области авторитет. В общем – сила! А на двадцать третьей я уж и не упомню, какого по счету начальника снимаем!