Шахта
Шрифт:
– А ты чего хотел? Строгий режим – он и есть строгий режим, чай, не санаторий.
– Ну да, ну да. Главная беда – это бардак и неразбериха страшенная. Начальство пило без просыпу, а в инженерном деле разбиралось не очень. Зато среди заключенных инженер на инженере. Так они ведь, когда послушают, а когда и наоборот сделают, да нас же потом и обвинят. Сроки очень жесткие были, зато народу – с избытком. Я в декабре поступил, в самые трескучие морозы. Выдали мне ватничек драный, б/у, сапоги такие же. Денька через два я в канаву под лед и сверзился. Мороз уже невелик был – градусов десять. Обсушиться не позволили, пришлось до конца смены в мокром виде ходить. Может, оно и к лучшему – сушиться там все равно негде было. Наутро – горю весь, кашель сильнейший и на построении докладываю: так, мол, и так, заболел, а начальник отряда и слушать не стал. «Только, – говорит, – прибыл и уже симулируешь!» Делать нечего, потащился на работу. Гляжу – а рукавиц нету, выронил где-то. Значит –
И вот, это уже после Октябрьских праздников было, качу я себе по досочкам тачку с раствором. Знаете небось, на стройках тачки возят по таким узким длинным доскам, как по рельсам. Там только по этим досочкам и пройти можно было. Шаг в сторону – грязь по колено. Смена началась только, не развиднелось еще. Помню, подмораживало, тяжелый ледяной туман заполнил траншею канала и медленно тек вниз, в Москву. В двух шагах ничего не разобрать. А у меня почему-то бодрое настроение. Качу, значит, тачку, посвистываю, а передо мной фигура вырисовывается. В фуражке и шинели. Следом, гляжу, другие такие же пододвигаются. Я подумал, что из охраны кто-нибудь. Встал как положено, руки по швам. Человек подошел вплотную и спрашивает: «Товарищ рабочий, мы тут у вас заблудились немножко, покажите нам, где руководство помещается». Взглянул, а это – Сталин. Ну, стою спокойно, руки по швам держу, но понимаю, что быть такого никак не может. То есть – с ума я спятил. Думаю: «Я вот гадал, как это люди галлюцинации видят, считал, неясные они, как бы во сне. А оказывается, страшно реально все выглядит, просто до мельчайших деталей, заметно даже, что выбрит он с одной стороны не очень хорошо». А Иосиф Виссарионович спокойно стоит и ждет, только чуть-чуть улыбается в усы. Тут следующая фигура приблизилась. Гляжу – Ягода это, как есть Ягода, без вопросов. Ага, думаю, галлюцинация не галлюцинация, а действовать нужно так, будто на самом деле все происходит. Так что я тачку – в сторону, сам в грязь отступил, чтобы их мимо себя пропустить. Но он знаком показывает, чтобы я, значит, впереди шел. Привел их в контору. Начальство еще от праздников не отошло. Сидит за столом дежурный офицер, голову на руки положил – кемарит. На столе полное безобразие. Вот как у нас тут, примерно. За мной два офицера вошли, потом – товарищ Сталин, Ягода и другие, всего человек двадцать. Тут только дежурный голову поднял. Увидал Сталина, вскочил и трясется как припадочный, все воротничок застегнуть пытается. Иосиф Виссарионович его спрашивает: «Где ваш начальник?» А тот ни бе ни ме вымолвить не может, только рукой на дверь в соседнюю комнату тычет. Несколько офицеров сразу туда направились, потом – Сталин с Ягодой, за ними – все остальные, ну и аз грешный. Видим картину: начальник лагпункта с девкой на койке дрыхнет. Только зад его в розовых кальсонах из-под одеяла высовывается. Сталин подошел, за плечо его потряс. Тот со сна вскинулся, волосенки всклокочены, морда мятая, красная. Видит – сам товарищ Сталин над ним склонился. Он как-то дернулся и хлоп кувырком на пол. Скорчился, ногами босыми сучит. Ягода ему строго: «Встаньте немедленно и доложите, что на вверенном вам объекте происходит!» А тот только мычит, видимо, язык отнялся. Лужу под себя напустил. Сталин повернулся и вон вышел. «Слушай, Генрих, – говорит, – народ у тебя вконец разболтался».
А дежурного нет уже, только дверь входная настежь. Тогда Иосиф Виссарионович меня спросил: «Скажите, есть здесь еще кто-нибудь, чтобы мог нам обрисовать обстановку?» – «Я могу, товарищ Сталин», – отвечаю. Вышли на воздух. Туман почти растаял, и с горки уже вся стройка как на ладони видна была. Ну, я изложил вкратце, как дела шли, заверил, что в план уложимся обязательно, даже перевыполним немного. Прошли на шлюз – я и там все подробно разъяснил. Подъехали машины, они садиться стали, а Иосиф Виссарионович оборачивается ко мне и говорит: «Вас не затруднит и по другим участкам с нами проехать? Вы, я вижу, грамотный специалист. Сможете и там так же хорошо все нам объяснить?» – «Смогу, товарищ Сталин!» Ну, посадили меня в машину…
– С самим Сталиным?! – не выдержал Евгений. До сих пор он слушал с открытым ртом.
– Нет, в другую, конечно. Проехали по всему каналу, до самых Химок. Везде мне одного взгляда достаточно было, чтобы вникнуть в ситуацию. В конце товарищ Сталин руку мне пожал и говорит:
– Это ты правильно, – похвалил Петр Иванович, – а что начальнику вашему было?
– Ничего ему не было. Недели две гонял нас в хвост и в гриву, а там все устаканилось. Только на меня долго еще искоса смотрел.
Весной, в связи с завершением работ, перебросили нас на Урал. И вот, ясным майским вечерком сидим мы в красном уголке и «Правду» читаем. А Борисыч, был там один такой, и спрашивает: «Серега, у тебя, случайно, нет родственничка, чтобы инициалы с твоими совпадали? Который тоже на нашем канале работал?» – «Нет вроде. А что?» – «Да, так, ничего, просто орденом Ленина его наградили. Вот, сам погляди, – рабочий Бородин С. М.». – «Вот, черт, – думаю, – забавное какое совпадение».
Через два месяца вызывает меня начальник лагеря и приказывает собираться. Мол, в Москву срочно затребовали. Через полчаса свезли под конвоем на станцию, посадили на первый проходящий поезд. А в Москве уже расконвоировали и сообщили, что дело мое пересмотрено, я награжден орденом Ленина и такого-то числа, в такое-то время должен явиться в Кремль. Паспорт новенький выдали, чистый, без судимости, деньжат немного. Ну, я первым делом – в Ленинград, к брату троюродному. На бывшую свою квартиру не смог. Черт с ней. Так, книг кое-каких жаль немного. А вот в мастерскую, товарищей дорогих повидать, зашел. Они все так рады были, так рады, поздравляли, обниматься лезли. Оказалось, что и в должности меня восстановили уже. А разработчиков того сверхпрочного бетона, всех, кто касательство к нему имел, забрали. Он и в метро посыпался, и еще где-то.
– Ясненько! – Петр Иванович плеснул всем по последней. – Все встало на свои места. Но рассказец, конечно, занятный. А теперь, значит, тебя к нам, на новое строительство направили?
– Точно. А я и рад до чертиков. Новые места – новая жизнь.
– Так что, мы с тобой теперь коллеги, некоторым образом?
– Выходит, что так.
«Удивительная история, – размышлял Евгений, – но, похоже, правда. Не стал бы он такое врать случайным попутчикам. Тем более таким попутчикам. Опять же – орден».
Он убрал кое-как со стола и, качаясь, направился за чаем. Петр Иванович и Сергей Маркович тоже ненадолго выходили.
– Так что, Петя? – прошамкал Бородин, прихлебывая. – Твоя теперь очередь. Мы с Женькой отдулись.
Петр Иванович сосредоточенно тянул чай, сжав горячий подстаканник всей ладонью. Наконец пробормотал:
– Даже не знаю. Я ведь для того все вчера и затеял. Понимаете, очень хотелось с кем-то этим поделиться, таким людям, с которыми не будешь потом каждый день нос к носу сталкиваться. То есть я, понимаете, кое в чем не совсем правильно поступил, у меня тогда, прямо скажем, башка не варила, а теперь вот думаю об этом все время. Ну ладно, хорош резину тянуть.
Я ведь, товарищи, тоже инженер-механик. ВТУЗ закончил. Учился – как в сече рубился, а потом исполнилась великая моя мечта – распределили меня на Тихоокеанский флот. Было там одно жаркое дело, о чем речь, сами догадывайтесь, болтать об этом я не имею права. После ранения полгода в госпитале провалялся, был комиссован и по комсомольскому призыву направлен в органы. Такие пироги. Родителей своих не помню, беспризорничал, потом – колония, общага студенческая, казарма. Как люди в обычной жизни живут, я ничего, можно сказать, не знал. Понимаете, здоровый мужик, двадцативосьмилетний, офицер, а в житейских делах – пацан просто.
Назначили меня на Урал, начальником первого отдела одного крупного завода. Там я повстречал своего старого знакомого – Тишкина. Он-то на завод пришел с институтской скамьи, стал уже начальником цеха, имел семью, хозяйство кое-какое и жил в прекрасном доме в самом центре поселка. А мне, поскольку холостяк, предоставили опять коечку в общежитии. Соседи по комнате, молодые специалисты, как это называется, жизнь вели разгульную, короче, не сошелся я с ними. Чего-то, может, я и сам тогда недопонимал, зато, как говорится, огонь и воду прошел, а в них еще молоко жеребячье не перебродило. Так что работал с утра до ночи, почти без выходных, а словом перекинуться, кроме как с Тишкиным, не с кем было. Он тоже вроде рад был возобновлению нашего знакомства и частенько после службы, если не поздно было, приглашал меня к себе домой. Жена его готовила вкусно, нравилось мне у них. Да. И вот как-то раз, я уже уходить собирался, хозяева переглянулись и предложили мне к ним переселиться. Мол, дом у них большой, одна комната вообще пустует, а я, бедный-несчастный, в общежитии маюсь. Проняло это меня до печенок – первый раз в жизни люди ко мне по-доброму отнеслись. От всего сердца их поблагодарил и сказал, что подумаю.