Шахта
Шрифт:
– Благодарю вас, Михаил Иванович!
И добавил, что в его лице эта высокая награда получена всеми строителями шахты. И что благодаря неусыпной заботе товарища Сталина и Центрального Комитета они все готовы к новым, еще большим достижениям. И так далее. Вдруг он заметил, что Калинин вовсе не слушает его, а, похоже, просто ждет, пока он не уступит место следующему. Тогда Евгений умолк и сел на свой стул. Офицер справа уже прикрутил свой орден к кителю. Евгений раскрыл весомую красную коробочку. В складках белого шелка лежала орденская книжка, а поверх нее – орден Ленина, его орден! Непослушными пальцами он тоже привинтил его к лацкану. Когда награждение закончилось, все встали, спели: «Вставай, проклятьем заклейменный…» и во главе с Михаилом Ивановичем прошли в соседний зал, где совместно сфотографировались на память. Евгения опять поставили крайним в первый ряд. Калинин тепло пожелал всем дальнейших успехов и ушел. Напоследок их провели по Кремлю, потом – в Мавзолей. Евгений все время глупо улыбался и трогал свой
На улице Горького все прохожие оглядывались на его орден. Лифтерша заахала и сама довезла его до квартиры, где Людочка с девчачьим визгом бросилась ему на шею. До вечера оставалась уйма времени, и они отправились в кафе-мороженое. Евгению понравилось. В общем, понравилось ему и в театре, хотя он не был таким уж меломаном. По возвращении, как выразился Федор, «обмыли это дело». Пришлось снимать орден и совать его в рюмку с водкой. Евгений не хотел, а они смеялись. В последний день, в субботу, он проехался из конца в конец на метро и побывал на ВСХВ. Метро действительно оказалось чередой сказочных дворцов, хотя «зажравшиеся» москвичи не обращали на это великолепие ни малейшего внимания. А вечером они втроем ужинали на открытой веранде потрясающего Речного вокзала, за городом, в Химках. Евгений чувствовал себя героем кинокартины. Если бы к ним подсели Орлова с Ильинским, он нисколько бы не удивился. На белых пароходах уютно светились окна кают. Аристократичного вида официант подливал шампанское из обернутой в салфетку бутылки...
В купе шумно ворвался Сергей Маркович, обремененный снедью и бутылками коньяка из вагона-ресторана. От него уже попахивало.
– Ну что? – водрузил он принесенное на столик. – А не перейти ли нам к делу, товарищи? Газеты никуда от вас не денутся.
– Есть! – Петр Иванович аккуратно сложил свою «Правду» и потянулся. – Давно пора. Погодите, у меня тут тоже кой-чего найдется.
Он извлек из чемодана две бутылки водки, курицу, хлеб и огурцы. В свертке у Евгения тоже оказалась вареная курица, еще теплая, а также пироги, яйца, коньяк и нарзан. Он сходил к проводнице за стаканами. От печки у тамбура вкусно пахло горящим угольком. Начать решили со скоропортящегося. Офицер налил себе водки, его попутчики предпочли коньяк. После официальных тостов выпили за здоровье друг друга, за награды, за жену Евгения – остальные были холостяками – и за все хорошее. Пошли еврейские анекдоты. Слепко очень не нравилось пьянеть, и он перешел на нарзан. Сергей Маркович вышел покурить. Евгений тоже вышел, попробовал трубку и отчаянно закашлялся. Петр Иванович, осиливший в одиночку обе свои поллитровки, но по-прежнему абсолютно трезвый, продолжал неторопливо закусывать. Темнело. Когда они возвратились в купе, офицер уже все прибрал. Он завернул объедки в газету и вынес, вернувшись с тремя стаканами крепчайшего чаю в раскаленных подстаканниках. Вагон приятно покачивало. Все трое чувствовали сильное расположение друг к другу. Ясно было, что встретились родственные души.
– Знаете, ребята, – сказал Петр Иванович, – надоели мне эти анекдоты. Здесь собрались серьезные люди. Пусть каждый расскажет историю из своей жизни. Что-нибудь особенное.
Предложение приняли с энтузиазмом, но быть первым никто не хотел. Бросили жребий, и Слепко вытащил короткую спичку.
– Справедливость восторжествовала, ты у нас самый молодой, – засмеялся Сергей Маркович.
«О чем же им рассказать?» – всерьез задумался Евгений. Говорить о перипетиях строительства стволов как-то не хотелось. Вспомнилась одна история, еще из студенческих времен.
– Во время учебы в институте, я каждое лето проводил в экспедициях, подрабатывал, – начал он, – пару раз бывал на Сахалине. Глухая, знаете ли, тайга, черные пихты, белый ягель. Мы ставили по сопкам триангуляционные вышки – решетчатые деревянные сооружения, ну, вы наверняка видели такие…
Оба слушателя кивнули.
– Ну вот. Стоит, значит, вышка. Рядом костер горит. Тут же – палатка. В палатке двое, я и начальник мой, Грехов. Сидим мы с ним, значит...
– И пьем водку! – ввернул Сергей Маркович.
– Да нет! То есть я – нет, а он – конечно… Каждый вечер у нас по этому поводу один и тот же разговор происходил. Я ему: «Водка – яд!» А он мне: «Ничего подобного.
Пятьдесят пять лет на свете живу, из них сорок лет пью и только здоровее делаюсь».
– Тебе самому тогда сколько было? – поинтересовался Петр Иванович.
– Двадцать.
– И что, вы там вдвоем были?
– Да. То есть нет конечно, еще вольнонаемные из местных. Вообще-то работа по наблюдению на двоих рассчитана, больше и не надо. Вы лучше не перебивайте, а то я так никогда до сути не доберусь.
– Молчим, молчим! – замахал руками Сергей Маркович. Он раскупорил бутылку коньяка и начал разливать по стаканам. На сей раз присоединился и Петр Иванович, благо водка у него кончилась.
– Пил он, кстати, немного. Работа уж очень тяжелая была. Иногда, верите, просто руки опускались, такая тоска брала по вечерам! Сидишь, бывало, костерок дымит, догорает, вокруг глухой лес на десятки километров, и одно у тебя развлечение – гадать, наведается ночью Михайло Потапыч в гости или
Когда совсем рассветало, мы работать начинали. Тут у Грехова особый ритуал имелся. Первым делом запрокидывал голову и долго глядел в небо. «А что, – говорил он мне, – вы как думаете, молодой человек, повезет нам сегодня?» – «Обязательно повезет! – отвечал я, – не может такого быть, чтобы нам не повезло». – «Ну-ну!» – бурчал он и лез в палатку за инструментом. У нас был универсальный цейссовский теодолит, вещь очень дорогая и сложная. Грехов доставал прибор из большого, обитого изнутри синим бархатом футляра, разбирал его, тщательно протирал линзы замшей, вновь собирал и прятал в футляр, который в свою очередь засовывал в рюкзак. Постояв еще минутку и собравшись с духом, он с моей помощью, кряхтя, взваливал пудовый груз на спину, и мы лезли по хлипким, трясущимся стремянкам наверх. Я – впереди, он, багровый от натуги, следом. Много раз я просил его доверить подъем инструмента мне и всегда получал отказ. После каждого пролета он отдыхал, тяжело, хрипло дыша. Наконец добирались до верхней площадки – такого маленького, огороженного перилами помоста. Посередине его торец бревна, обтесанный пирамидкой. Грехов устанавливал теодолит точно над этой пирамидкой, вновь протирал оптику, на сей раз только снаружи, и выводил на ноль пузырьки уровней. После этого практически дышать нельзя было – чуть шевельнешься, и всё – насмарку. Я осторожно надевал накомарник, перчатки и устраивался с журналом на пустом футляре. У Грехова на голове была лишь брезентовая шапочка, чтобы спрятать уши, а руки и лицо оставались открытыми. «Готовы, Женя?» – спрашивал он. «Да», – отвечал я. «Ну, так с богом, начинаю с Белого Медведя», – сообщал он и поворачивал трубку в направлении далекой сопки. Так и вижу, как он щурит левый глаз, приближает, не касаясь, к окуляру правый, одновременно вращая кончиками пальцев винты регулировок. «Пишите: горизонтальный – двенадцать градусов, тридцать пять минут, семнадцать секунд; вертикальный и т.д.…» Я повторял вслух каждое слово и заносил цифры в графы журнала.
Вначале всегда небо было темно-голубым, а воздух – кристальным. Еще не нагретый, он был неподвижен, что позволяло засекать флажки на тридцати километрах. В такие моменты на лице Грехова появлялась нежная улыбка. За день следовало отнаблюдать восемнадцать направлений, это четыреста тридцать два горизонтальных отсчета и столько же вертикальных. Если считать по минуте на каждую пару, выходит свыше семи часов непрерывной, до невозможности аккуратной работы. А работал он ювелирно. Его худые пальцы, как бабочки, порхали над алидадой и винтами. Да. В первый час все всегда шло восхитительно, а потом поднималось солнце и появлялся гнус.
Вдруг чувствуешь болезненный укол в щеку, потом другой – в ухо или в шею. Опять мерзкие кровопийцы нашли дырочку в накомарнике. Хочешь смахнуть их с лица, а нельзя – резкое движение собьет настройку уровней. Еще укус в щеку. Думаешь только о том, где же эта проклятая дырка, ведь с вечера проверял и перепроверял этот чертов накомарник. Вот особо каверзная мошка заползла в ноздрю. Чихаешь, конечно, и Грехов бросает сердитый взгляд. Вокруг него клубится уже гудящее облако. Лицо его, сплошь покрытое насекомыми, чернеет, потом начинает менять цвет, набухая красными каплями. На спине, на выгоревшей добела куртке, – множество слепней и оводов. Сознавать, что и на моей спине творится то же самое, было просто невыносимо. Поведешь осторожно плечами, и точно – сзади раздается слитное возмущенное гудение. «Не обращайте внимания, они не могут прокусить», – бормочет, не глядя, Грехов. Я ему: «Не стерпел, извините». – «А надо бы потерпеть». Вскоре и под моим накомарником собиралось порядочно гостей. Они лезли в глаза, в рот, в ноздри, в уши… Укусы в веки особенно болезненны. А прошло только два часа, значит, предстояло вынести еще пять, если не больше. Страшная маска на лице Грехова выглядела каменно-неподвижной. По-прежнему он монотонно вращал винты и диктовал цифры, изредка только осторожно менял вату в ноздрях. Мне безумно хотелось заорать, разодрать в клочья накомарник, разломать все вокруг, да хоть бы и вниз спрыгнуть с чертовой вышки. Но на самом деле его маска медленно, час от часу, менялась, постепенно превращаясь в гримасу неимоверного страдания. То тут, то там капельки крови сползали с нее. Вдруг он медленно провел по лицу ладонями, стирая кровавую кашицу. «Черт! Опять не выдержал!» – Грехов достал из кармана платок, пропитанный тройным одеколоном, и обтерся. В перчатках и накомарнике было уже очень жарко, некоторые, особенно вредные паразиты заползали под воротник и дальше, даже на живот, и кусали там. Я начал все-таки чесаться, пытаясь делать это незаметно. «Что, Женя, киксуете?» – «Не могу больше терпеть!» – «Оттого что вы чешетесь, будет только хуже». – «Знаю, но не могу!» – «Уже меньше половины осталось, сегодня быстрее идет, может, успеем». В его голосе послышались умоляющие нотки, и мне стало стыдно. Который день мы пытались выполнить наблюдения на этой вышке, и каждый раз не успевали. «Терпение, Женя! – улыбнулась страшная маска. Страницы журнала неуклонно покрывались раздавленной мошкой и новыми цифрами.