Шахта
Шрифт:
– Покудова энти пробьются, они там все перемрут, – угрюмо твердил он.
– И какие у тебя есть конкретные предложения? Чего мы тут еще сделать можем? – начал наседать на него начальник.
Купченко подошел к краю, сложил руки рупором и закричал:
– Клименко-о! Климе-енко-о! Клименко-о-о!
– Тише! Тише! Заткнись! – испуганно набросились на него, но Купченко упрямо продолжал:
– Клименко-о! Климе-енко-о! Клименко-о-о! Климе-енко-о! Клименко-о-о! – орал он до тех пор, пока его силой не оттащили в глубь штрека.
– Стой! – поднял вдруг палец Ивасик, – вы ничего сейчас не слышали?
Снизу кто-то отвечал. Еле слышно, но определенно доносился человеческий голос. Замерев, они прислушивались, пока голос окончательно не затих. Тогда они тоже закричали, кто как.
– Погодите,
– Кли-мен-ко-о! Кли-ме-ен-ко-о! Кли-мен-ко-о-о!
Время от времени они замолкали и вслушивались, но ответного голоса больше не было, одно лишь многократное эхо отвечало им.
– Пойдемте на нижний штрек, – сказал наконец Зощенко, – посмотрим, как там дела.
Остальные, разочарованные и подавленные, двинулись за ним.
– Товарищи, а почему мы звали Клименко? – спросил Митюхин, – то есть почему именно его?
– Все стали так кричать, ну и я – тоже, – отозвался Куроедов, – я вообще никакого такого Клименко не знаю.
– Кум это мой, – буркнул Купченко.
Внизу работа шла. Пара отбойщиков налегала на молотки, остервенело вгрызаясь в уголь. Несколько юрких подсобников выносили ведра с отбитыми кусками из узкого лаза. Четверо сменщиков пока отдыхали. Уголь шел тяжелый, с большим содержанием колчедана. Сделать тут что-нибудь еще действительно представлялось невозможным.
Федор Иванович проснулся под утро, в обычное свое время, и потянулся к будильнику на тумбочке. Но рука наткнулась на камень, и тогда он вспомнил, что лежит не в своей койке, все вспомнил. Сразу же захотелось пить. «Сколько я тут валяюсь? Сутки? Кажется, что уже целую неделю, а может, несколько часов всего. Дело известное». Тут он впервые вспомнил про свои часы, включил фонарь и достал их из внутреннего кармашка. Стекло было разбито, погнувшиеся стрелки стояли. «Конечно, они ведь не тикали, а то слышно бы было, значит, сразу крякнулись». Ободранное, все в коросте засохшей крови, лицо горело. Он прижался щекой к холодной банке аккумулятора. Это было приятно. Потом, от нечего делать, стал водить лампой по потолку и стенам, тщательно изучая каждую неровность. Плита песчаника над ним, гладкая, словно отполированная, явно вывалилась из кровли. За головой торчком стояла такая же, только поменьше, на полтонны от силы. А между ней и полом зияла довольно широкая косая щель, в нее вполне можно было просунуть руку. Там сильнее всего ощущалось течение воздуха. «Эх, был бы я крысой! Юркнул бы туда сейчас, раз-раз и…» Он высунул правую руку так далеко наружу, как только смог. Плита оказалась довольно тонкой, рука от локтя могла свободно ходить в пустом пространстве за ней. Вжавшись саднящей щекой в щебень, он посветил туда. Кроме того же щебня, ничего видно не было. Хотел опять закричать, но звуки не шли из пересохшего рта. Сердце сильно колотилось. Лихорадочно двигая языком, он вызвал чуточку слюны и наконец хрипло крикнул. Из щели ответило протяжное эхо. Не веря в такое счастье, он кричал и слушал, и кричал опять. От свободы, от жизни его отделяла лишь эта тонкая плита.
– Ой, мама моя родная, ой, мама моя… – причитал Федор Иванович, приникнув к чудесной щели. Он просунул туда фонарь, в надежде увидеть что-нибудь еще. Потом, извернувшись пружиной, попытался, упираясь ногами сдвинуть плиту с места. В глазах от натуги поплыли красные кольца, а плита даже не шевельнулась. Тогда он потушил свет, положил голову на разбитые кулаки и затих. «Где же эти чертовы спасатели? Они ж вроде были? Выходит, все-таки, бросили? Просто не ищут меня, и всё. Нет-нет, так не бывает. А вдруг там и штрек обрушился, и… Нет, кто-то ведь звал меня. Или нет?» Он растворялся в темноте, вбирая в себя звуки подземного мира. Едва слышные странные шорохи, вздохи, потрескивание, вообще что-то непонятное. Ему казалось, что через всю эту ахинею проступает что-то очень знакомое. «Чего ж это? Капли? Нет, слишком часто. Отбойный молоток, вот что это такое, а то и два. Точно, два! Снизу. Зачем же они снизу? Ведь сверху ближе. Голос был сверху». Время тянулось и тянулось, молотки рокотали безостановочно. «Вроде громче стало. Нет, показалось. Если снизу, значит, по углю
Клименко попытался лечь поудобнее, но как он ни вертелся, делалось только хуже. Он все ворочался и охал и думал о том, как его спасут, и как он пойдет на рыбалку, и как гулял в прошлом году у кума на именинах, а домой его потом едва дотащили. Жену вспомнил. «Теперь ревет небось, паскуда». Стук отбойных молотков определенно сделался громче. «Это хорошо. Дотерплю. Чего мне? Живой, здоровый, так, только ободрался маленько. Фельдшерица, поди, и билютня не даст. Иди, скажет, Клименко, работай. Неча тут симулировать». Он животом почувствовал частую дрожь породы и, охваченный ужасом, вжался в неровное свое ложе. Снаружи с тяжким грохотом валились огромные глыбы. «А меня не достанет! Не достанет!» Грохот нарастал. Глыба, запиравшая проход, покачнулась, из щели брызнула острая мелочь. Когда все кончилось, он еще долго лежал неподвижно, сам почти окаменев. Потом, судорожно вздохнув, осторожно вытянул опять ноги, вначале – левую, потом – правую. «А фонарь-то выключить надо. Сколько он уже горит?» Клименко зашарил рукой вокруг себя, конец его сапога легонько задел что-то, и это «что-то» бесшумно сдвинулось, как хорошо смазанное лезвие. Боль ударила левую ногу ниже колена. Он сразу потерял сознание.
На третий день уголь стал разбористей, рыхлее и пошел куда легче. И вот один из молотков, всхлипнув, провалился в пустоту. Все, кто был в тот момент поблизости, кинулись разгребать. Вдруг в глаза им полыхнул встречный луч света. Их, оказывается, ждали. Сидоренко и его товарищи устроили закут под вторым уступом, где часть стоек почему-то выстояла, и все три дня спокойно просидели там. Они были целы и, в общем, невредимы. Только одному крепильщику ушибло немного голову.
– А потому что неслух, – степенно пояснял Сидоренко, оглаживая бороду, – сколь раз ему говорил, чтобы, значит, ходил в каске. Каска, она ведь для того и…
Спасенных оказалось одиннадцать – двоих недоставало. Забойщика Кудимова и мастера Клименко. «Клименко! Черт, именно Клименко! – удивился Куроедов. – Придется, значит, опять наверх тащиться. Там он все-таки, чтоб ему… Или Кудимов? Хотя, какая на … разница?»
Зощенко, посовещавшись с чумазым пареньком, оказавшимся, как ни странно, начальником шахты, объявил, что следует возобновить поиски наверху. Тут и спасенные рабочие забубнили, что вроде бы слышали оттуда человеческий голос. «Он небось посередине где-то, – размышлял Куроедов, – значит, через месяц откопаем голубчика, а он к тому времени протухнет давно». Начиналась неприятная часть спасательной операции – поиск трупов.
Теперь в провал спускались втроем. Куроедов, Чуриков, смурной могучий детина и, разумеется, Купченко. Куроедов опять из принципа пошел первым. Ему показалось, что на дне появились новые глыбы, но он постарался отогнать эту предательскую мысль.
– Давай, – тихо позвал он и дважды мигнул фонарем. Оказавшись при этом на мгновение в темноте, он заметил что-то краем глаза и резко обернулся. Ничего особенного видно не было. Выключил фонарь. Из-под обломков сочилось едва различимое мерцание. Он подполз к тому месту и раздвинул несколько камней. Свет усилился.
– Сюда, сюда, – забывшись, крикнул Куроедов. Двое остальных как раз спустились. Они потушили фонари и тоже некоторое время смотрели на свет, шедший из-под камней.
– Клименко! Федор! Отзовись, Федор! – негромко позвал Купченко, но ответа не было. Тогда он и Чуриков принялись ковырять ломиками обломки. Рядом тяжко бухнуло, по сапогам чиркнули каменные брызги. За первым ударом последовал второй, немного подальше. Спасатели застыли кто как был, но ничего такого больше не происходило.
– Осторожнее, черти, ломами орудуйте, – зашипел Куроедов, – он, поди, мертвый там уже, ему все равно, а нас поубивает. Увидало бы начальство, чего я из-за вас творю…