Шахта
Шрифт:
– Пашли, – не здороваясь, сказал он, – палто можеш здес оставит.
Евгений Семенович торопливо повесил пальто и шапку на крюк у двери. «Как бы не сперли!» – ернически подумал он, покосившись на провожатого.
Они прошли до конца длинного коридора, свернули, еще раз свернули и оказались перед двойными дверями начальственного вида. Рядом, за столиком с такой же зеленой лампой, что и внизу, сидел очередной майор, встретивший их вопросительным взглядом. Слепко подал ему свой пропуск. Тот сверил фамилию с записью в журнале и, разрешающе мотнув головой, вернул бумажку. За дверями оказалась пустая и темная приемная – типичное
– Так точно, товарищ нарком, – негромко сказал он, – здесь. Есть. Можете войти, Слепко.
Просторное помещение, как и всё в этом здании, было темным и казалось пустым. Лишь в дальнем его конце на огромном черном столе светилась зеленая лампа. Круг света заключал в себя неаккуратную стопку бумаг, бронзовый письменный прибор, какие-то разбросанные безделушки. Тяжелые бархатные шторы тщательно прятали окна. Еще одна широкая занавесь покрывала всю стену слева. Слепко подумал, что там какая-то карта или схема. В одном из простенков размеренно мерцал маятник напольных часов. Над столом нависала огромная картина в золотой раме, видны были только полы серой шинели и сапоги. Вдруг откуда-то справа вынырнул толстенький лысый человечек в золотом пенсне. «А пенсне-то – точь-в-точь как у Зощенко!» – поразился Евгений Семенович.
– Здорово, Слепко! – дружелюбно выкрикнул человечек. – Коньячку выпьешь? Хороший коньяк, грузинский. Угощаю, – и он поцокал языком.
– Э-э, товарищ нарком, я… спасибо.
– Возьми там рюмку себе. – В руках у хозяина была початая уже бутылка и рюмка. На углу стола стояло блюдечко с тонко нарезанным лимоном. Нарком подцепил кружочек короткими пальцами и смачно отправил в рот. Прожевал, умело налил посетителю.
– Спасибо, товарищ нарком, будьте здоровы!
– Ты пей давай, успеешь поблагодарить. Ну, что мне с тобой делать, Слепко? Может, расстрелять тебя к … матери? Так жалко тебя, дурака. Ты сам как считаешь? – хитро подмигнул человечек, находившийся, видимо, в прекрасном настроении.
– Я тоже считаю, что расстреливать жалко, товарищ нарком.
– Жалко… Ты закусывай, закусывай. А диверсии, аварии всякие не жалко было устраивать? Вот, пишут, банда белогвардейская у тебя там была. Хорошо пишут, убедительно. Что скажешь?
– Не было никакой банды. Не устраивал я диверсий. Всем чем угодно клянусь! Я… я член партии с двадцать седьмого года! Отец – рабочий был, мать – уборщица!
– Ну, это ничего еще не значит. А из партии тебя как раз выперли.
– В случае со мной произошла ужасная ошибка. Второй секретарь райкома Поспелов и еще несколько человек устроили внеочередное собрание и поставили людей перед фактом голосования. Они мне даже слова не дали. Аварий тоже не устраивал никто. На моей шахте их было меньше, чем на любой другой в нашем тресте. Я считаю…
– Та-та-та! Выходит, аварии сами по себе произошли, и ты тут совершенно ни при чем?
– Да.
– Поверь мне, Слепко, –
– Ну, в общем… оговорили, товарищ нарком!
Тот поперхнулся коньяком и расхохотался, судорожным беззвучным смехом.
– Ну, уморил! Выходит, шайка в составе райкома партии, органов внутренних дел, прокуратуры и всей остальной советской власти подло оклеветала тебя, голубка безгрешного?
– Да, товарищ нарком. То есть нет… Я хочу сказать, это всё из-за лопаты. Я лопату новую изобрел и хотел внедрить, а они…
– Лопата, конечно, знатная. Чего вылупился, серьезно тебе говорю, отличная лопата. Еще тебе скажу: если б не она, я бы своего драгоценного времени на тебя не тратил. Мы эту лопату в самое ближайшее время на всех шахтах внедрим. Ну, и в нашей системе, само собой.
Чрезвычайно подвижное, артистическое лицо наркома выказывало немалый ум, что называется – кипучий. Карие глаза, увеличенные сильными линзами, поражали замечательной мягкостью, какую можно встретить только у южан. Говорил он с акцентом.
– Товарищ нарком, а они мне… Из партии меня!
– Еще раз тебя спрашиваю, ты, что, вины своей совсем не чувствуешь? Оклеветали они тебя вчистую?
– Нет. Наверное, была и моя какая-то вина.
– И в чем она, по-твоему?
«В том, что прохлопал и первым не ударил», – подумал Слепко, а вслух сказал:
– Надо было лучше организовать разъяснительную работу, чтобы рабочие поняли сущность проводимых мероприятий.
– Ага! Значит, признаешь, что недаром тебя наказали! Рабочий класс, он нутром все чувствует! – нарком поднял средний палец, допивая коньяк из рюмки. – Ну, значит, так и решим с тобой. В расход тебя пускать пока не будем. Пока. Может быть, еще пользу народу принесешь. Что делать, уж заступлюсь за тебя, дурака. Смотри только, не подведи меня! Больно кунаки у тебя в Наркомтяжмаше горячие. Чуть нас всех тут на кусочки не разорвали. Это хорошо. Без хороших друзей никак нельзя. «И ни туды, и ни сюды».
Нарком опять затрясся от смеха.
– Ну да, Федор, он, мы с ним…
– Какой еще Федор?
– Лучинский, Федор Максимыч, первый замнаркома.
– Не знаю такого, я тут, понимаешь, новый пока человек. Нет, не Лучинский, а этот, как его… ара… Аванесов. Всех собак на меня спустил, пришлось уступить. Ты теперь ему в ножки кланяться должен! Иди. А мы подумаем, как тебя лучше использовать.
– Товарищ нарком!
– Чего тебе еще?
– В партию… Ведь они из партии меня исключили…
– И правильно сделали.
– Я так не могу. Не могу без партии. Не представляю, как дальше жить буду.
– А ты опять заявление подай. Русский народ, он, знаешь, отходчивый, может, и примут. Всё, проваливай! – нарком отвернулся и взялся за телефон.
Слепко вышел со слезами на глазах. Офицер проставил время и молча отдал ему пропуск. Евгений Семенович в одиночестве прошел по пустым коридорам, оделся, спустился на первый этаж, где прежний строгий дежурный взял у него бумажку, вновь дважды прощупал лицо взглядом и, как бы нехотя, вернул паспорт, после чего, потеряв к посетителю всякий интерес, уткнулся в свои записи.