Шань
Шрифт:
Безумие росло, точно снежный ком. Находиться рядом с ней было все равно что стоять рядом с бушующим пламенем, вырвавшимся из-под контроля. Неудивительно, —думал Хуайшань Хан, — что полковника Ху больше нет в живых.Сидя в роскошной хижине генерала Куо, он походил на бесформенную груду свиного жира. Никогда прежде он не переживал так сильно из-за того, что одно его плечо было выше другого. Это обстоятельство служило ему физически ощутимым напоминанием о колодце. Хотя, возможно, еще большим напоминанием о том злоключении, перевернувшем всю
В какой-то момент Хан вдруг понял, что в течение следующей минуты решится вопрос его жизни и смерти. Решится без его участия. Стоило ему сделать хоть малейшее движение, и тигр, не раздумывая, прыгнул бы на него.
Его судьба всецело зависела от этого зверя. Или, возможно, от Будды, обитавшего во всех живых существах.
Он не удивился, когда тигр отвернулся и два желтых огня погасли. Ему показалось, что одновременно пропал, растворился во мраке необычный мир, полный дикой, необузданной мощи и неистощимой энергии, открывшийся ему в глазах зверя. Ужасная, созданная самой природой разрушительная машина снова стала частью ночи.
В течение многих лет Хуайшань Хан не раз проводил бессонные ночи, пытаясь расшифровать послание, адресованное ему Буддой посредством этих глаз. В конце концов он решил, что суть этого послания такова; воплощение звериной жестокости — тигр не убивает всех подряд, а если убивает, то не испытывает ни малейшего раскаяния.
И вот теперь, сидя в грязном плетеном кресле, предложенном ему генералом Куо, Хуайшань Хан всматривался в угольно-черные глаза Ци Линь и чувствовал, что перед ним та же самая жуткая разрушительная машина из его прошлого.
Он принудил себя взять ее руку. Перевернув ладонь Ци Линь, он стал разглядывать ее, точно хиромант, пытающийся по переплетениям линий отгадать прошлое и будущее человека. Однако Хуайшань Хана занимало совсем иное. Рука, которую он видел перед собой, была такой хрупкой, такой белой, такой изысканно прекрасной. И именно эта рука, он знал, поставила точку в конце жизненного пути полковника Ху. В ней было что-то от завораживающей красоты того зверя, продолжавшего каким-то образом сохранять странную власть над его душой, Он вспомнил, как тогда в его груди вдруг вспыхнуло непреодолимое желание ласково прижаться к бархатным глазам тигра. Ему захотелось подобраться вплотную к источнику этой странной власти, действие которой он остро ощущал на себе. И разве эта девушка, внучка его заклятого врага, не обладает той же обманчивой притягательностью?
Было безумием думать так, верить в подобную власть. Однако безумие давно стало постоянным спутником Хуайшань Хана. Частица зияющей черноты колодца продолжала жить в его душе долгие годы после того, как генерал Куо вытащил его из кошмарной дыры, навсегда ставшей его миром.
Он закрыл глаза и содрогнулся. О, тот колодец! Мир, обреченный на вечное проклятие. Генерал Куо спас его, но Хуайшань Хан чувствовал, что
И еще он понял, что никогда не был более живым, чем в те мгновения, когда завороженно смотрел в желтые, беспощадные глаза, вспыхнувшие перед ним во тьме ночи. Теперь он сознавал, сколь многим обязан той встречей со свирепым хищником. Протянув трясущиеся морщинистые руки к Ци Линь, он приблизил очаровательную головку девушки к своему лицу. Ее щеки пылали, словно согретые таинственным солнцем, горевшим во тьме, а кожа ее была такой же бархатной, какой являлась ему во снах шкура уссурийского тигра.
Он окунулся в поток энергии, струившейся от Ци Линь, чувствуя, что, если она сейчас попытается сломать ему шею так же, как проделала это с полковником Ху, он не станет препятствовать ей. Однако подобная мысль не могла прийти ей в голову. Хуайшань Хан твердо верил в это и был прав.
Нет, она не станет причинять ему никакого вреда. Зато эта внучка его смертельного врага охотно прикончит того, кого он укажет ей. Даже если это будет ее отец, Джейк Мэрок Ши.
В порыве почти религиозного благоговения Хуайшань Хан прижался губами к ее горячему лбу и на мгновение — увы, всего лишь на одно мгновение — почувствовал себя свободным от ужаса перед черной дырой колодца.
Огненные цветы распускались в ночном небе. — Кто-то понимает толк в фейерверках, — заметил Треноди, глядя на них. До него и Симбала доносились приглушенные звуки хлопков и шипение искр, несмотря на довольно приличное расстояние.
— Когда мальчик появится, мне придется уйти, — промолвил Симбал. Угроза, притаившаяся в его словах, не ускользнула от внимания Треноди. Они находились на площадке открытого кафе. По-прежнему было так жарко, что Макс прямо-таки обливался потом. У него уже сложилось твердое мнение о здешнем климате как о совершенно неприятном, и он искренне удивлялся про себя, как это Симбалу может нравиться здесь.
— Я приехал сюда не для того, чтобы толковать с тобой про Питера Каррена, — отозвался он. — Такую информацию я мог бы отправить телексом или прислать с Моникой.
Неподалеку от них стояла довольно большая статуя Будды, одна из тех, что попадаются в Бирме на каждом шагу. Будда сидел, скрестив ноги, слегка вытянув вперед левую руку и положив на колено правую, так что пальцы ее касались земли.
— И уж коли так дело пошло, — продолжал Треноди, — я рад, Тони, что ты сердишься на меня. Это доказывает, что ты находишься в нужной форме. — Он глотнул пива из запотевшего стакана. — Мне не хотелось бы, зайдя так далеко, вдруг обнаружить, что я ошибся в тебе.
Треноди внешне держался очень самоуверенно, и это обстоятельство весьма заинтересовало Симбала. В настоящий момент Макс находился на чужой для себя территории, а, насколько мог судить Тони, он не относился к числу любителей дальних путешествий и переездов. У него был слабый желудок, предрасположенный подхватывать местных паразитов или всевозможные кишечные инфекции. По крайней мере, в УБРН всегда ходили слухи на это счет, когда Симбал работал там.
— Послушай, Макс. Скажи мне честно, ты знал, что Питер Каррен жив? — осведомился он.