Шань

ван Ластбадер Эрик

— Джейк... — ее глаза наполнились слезами. — Он был из якудзы.

Вначале ему показалось, что он ослышался.

— Что? Откуда он был?

— Из якудзы,Джейк, якудзы.

—Не может быть, Блисс. Наверное, ты ошиблась. Мы поговорим об этом...

— Татуировка. — Он замер, ловя каждое ее слово. — У него были татуировка с фениксом и пауком.

Он понял, что она говорит об ирезуми:традиционной японской татуировке, которой

украшают себя исключительно представители преступных кланов.

— Он был из якудзы, —повторила она шепотом.

— Блисс, что он...

Однако она уже закрыла глаза. Джейк понял, что ее надо как можно скорее доставить в больницу. Держа ее на руках, он поднялся по трапу. Подняв голову, он посмотрел в темное небою Отец, ты так нужен мне. Почему ты ушел сейчас, когда мне необходима твоя поддержка?Ответить на эти терзавшие его вопросы было некому.

Части огромного механизма уже пришли в движение Роковая черта перешагнута, жребий брошен. Назад отступать было невозможно. Но что, если он ошибся? Что, если он неверно оценил стратегию врагов? Что тогда? Кто мог бы спасти его? Кто бы защитил йуань-хуань? Джейк, Чжуань? В настоящий момент он чувствовал себя неспособным защитить даже насекомое, что уж говорить о творении отца, явившемся результатом пяти десятилетий упорного труда, которое должно было преобразить лицо Азии.

Джейк поежился. Мрак и холод окружали его. Капли дождя мерно стучали по дощатой палубе. Он знал, что находится на борту джонки своего дяди в гонконгской гавани, но мысленно видел себя стоящим на склоне легендарной горы Шань, о которой говорил Чжилинь Отец! Отец! Нам было отпущено так мало времени!Он плакал, и его слезы смешивались с каплями дождя. Склонясь над Блисс, он бережно укачивал ее, а заодно и самого себя.

Но грозное слово Шаньне выходило у него из головы. Гора. Черная и неприступная, она грозно вздымалась перед его взором, заслоняя собой все остальное.

Лето 1945 — зима 1949

Нанкин — Юньнань — Пекин

Было время, когда невозможного не существовало. Китаю довелось пережить эпоху странную и грандиозную. Казалось, реальностью стали внушающие суеверный ужас древние мифы Дальнего Востока: огромные драконы рыскали по горным склонам, раскаты грома раскалывали само небо, воды великих рек краснели от пролитой крови. То было время героев и злодеев.

То было время, когда Чжилинь вернулся к жизни. И тогда же в землю были брошены семена его гибели. Причиной и того и другого стала одна девушка.

Однако, пожалуй, самая неправдоподобная из истин состояла в том, что в эту эпоху, отделенную от нас всего несколькими десятилетиями, в Китае, быть может по воле его небесных покровителей, возродилась древняя форма волшебства.

В наши дни Чунцин, расположенный в местах слияния Янцзы и Цзялинцзян, представляет собой шумный современный город с широкими улицами и безликой архитектурой. Скала, на которой он стоит, круто спускается к мутной от промышленных сбросов воде, где снуют многочисленные сампаны.

Однако во времена драконов и великих потрясений все было иначе. Крохотные домишки

всевозможных оттенков кремового цвета, с серыми черепичными крышами стояли на сваях, а между ними по узким улочкам бродили горбатые старухи в соломенных шляпах, нагруженные вязанками хвороста или открытыми корзинками с чаем-сырцом.

Впрочем, и тогда, как и теперь, на протяжении летних месяцев в Чунцине стояла удушливая жара, и люди, непривычные к такой погоде, искали убежище в прохладной тени Жиньюнь Шаня — Горы Красного Шелка.

Вечером одного августовского дня 1945 года Мао Цзэдун и его свита прибыли в город. Они проделали дальний путь (во время которого Мао впервые взошел на борт самолета), чтобы встретиться с генералиссимусом Чан Кайши и посланником президента Трумэна генерал-майором Патриком Дж. Харли. На этой встрече предстояло выработать соглашение между противостоящими друг другу сторонами.

В свое время Рузвельт прислушался к голосам противников возобновления гражданской войны в Китае, приостановившейся только из-за военных катаклизмов более глобального, планетарного масштаба. Однако в глубине души Рузвельт испытывал страх перед Мао и его идеологией.

Мао же, со своей стороны, также склонялся к заключению компромиссного договора с Чан Кайши. Он отдавал себе отчет в том, сколь губительна для Китая эта война, опустошавшая природные богатства страны. Он пребывал в тревоге за будущее народа и государства. Он знал, что Китай отчаянно нуждается в проведении индустриальной революции, чтобы выдержать конкуренцию на международной арене в послевоенном мире. Для этого же, в свою очередь, требовался иностранный капитал.

Однако хитрый Чан Кайши в этом вопросе уже обскакал своего конкурента. Всего лишь за несколько дней до встречи он подписал китайско-советский договор о дружбе и сотрудничестве. Вдобавок к этому, играя на легко предсказуемой боязни коммунизма в Америке, он заключил договор и с Соединенными Штатами.

По мнению Чжилиня, Чан допустил роковую ошибку.

— Он пытается усидеть на двух стульях сразу, — сказал он Мао в самолете по дороге на юг. — И это может иметь гибельные последствия для Китая, если Чан останется у власти.

— В случае создания коалиции, задуманной мной, — возразил Мао, — его, по крайней мере, можно будет контролировать.

— Я сильно сомневаюсь в этом, Мао тон ши. Тот, кому подчиняется армия, управляет страной, любит повторять Чан. До тех пор, пока он придерживается такого мнения, с ним бесполезно разговаривать.

Американские военные советники сидят под боком Чана, нашептывая ему на ухо, что следует делать. В другое же ухо вливаются речи Сталина и Молотова. Русские уже вторглись в Манчжурию. Да, они хотят уничтожить нашего извечного врага, Японию, но не вынашивают ли они при этом другие, куда более коварные и злобные планы? Они хотят отобрать у нас Манчжурию, Мао тон ши.

Мао не торопился с ответом, обдумывая слова собеседника. Со времен инцидента двухлетней давности в горах Юньнань, где военный план, разработанный Чжилинем, привел к разгрому армии Чана, посланной для уничтожения вождя повстанцев и его новоиспеченного крестьянского войска, Мао неизменно прислушивался к словам своего советника. Он считал его самым выдающимся человеком среди своих соратников.