Шарф
Шрифт:
— Вы не переживайте так, Кирилл Валерьевич, я из дому принесу верхушку, у нас тоже звезда! Здесь напрямую, через реку…
Директор вымучил улыбку, потом разочарованно посмотрел на Стёпу, который категорически отказывался слазить со стремянки.
Вскоре уборщица тётя Дуся пришла подметать осколки, она бережно собирала их в ведро и недовольно ворчала: «Oх распустились, в былые времена за такое вредительство…» Потом с опаской оглянулась, убедилась, что вокруг никого нет и добавила: «Господи помилуй…»
Миша уже было собрался уходить, когда приехал доктор Павленко. Он был старым другом Елены Борисовны и разумеется семейным врачом. Ольгу и Вику он знал ещё до того, как они появились на свет, шутил сам
— Рад видеть тебя, душа моя! Как ты себя чувствуешь?
— Спасибо Юрочка, хорошо… Но вот как тебе нравится наше происшествие, я так тревожусь… Ну что же мы здесь, проходи пожалуйста. Ах зачем это?
— Праздник, к тому же это твоё любимое, «Букет Молдавии»…
Доктор вошёл и торжественно поставил на стол бутылку красного, вина с цветастой этикеткой.
— Твои девочки, — он обращался к Елене Борисовне, — хорошеют на глазах, чем это кончится?
Пока он здоровался, бабушка открыла стеклянные дверцы стенного шкафа, достала и поставила на стол три тяжёлых, хрустальных бокала с золотистыми ободками.
— Ну что ты Леночка, давай ещё два, — он посмотрел на Вику и Мишу, — поверь мне, сегодня им можно…
Вике пришлось заново пересказать всю историю с самого начала.
— Да вы юноша, герой, — сказал Павленко, дослушав рассказ до конца, потом встал и протянул Мише крепкую, сухую ладонь, — позвольте пожать вашу руку… И вот ещё… Этот доктор, как вы сказали его зовут?
— Они называли его Кол, наверное Коля, — предположила Вика.
— А какого он по-вашему возраста?
— Трудно сказать… У него борода, правда голос не старый…
— Судя по тому как он себя вёл, это опытный человек и возможно… — Павленко не договорил, — ну да ладно, к мы этому ещё вернемся, а теперь пойдем Виктория, я тебя послушаю.
Юрий Константинович пружинистой походкой направился в коридор за своим саквояжем. Густое, рубиновое вино в бокалах, так и осталось нетронутым. Миша тоже встал:
— Мне пора идти, спасибо…
— Ой, погоди Миша, — Вика вскочила, — я чуть не забыла…
Она ушла в свою комнату и вернулась через несколько минут. Уже в коридоре она протянула Мише небольшую картонную коробку:
— Вот, это верхушка, отнеси пожалуйста в мою школу.
— Конечно…
— Директора зовут Кирилл Валерьевич, и… И приходи завтра опять. Придёшь? Окно в квартире тут же оттаяло.
Следующим утром по дороге в школу, Миша подошёл к барже. На корме, закутавшись в лоскутное одеяло, стоял Шахтёр. Миша поздоровался с ним с берега, тот в ответ вяло кивнул головой. В необитаемом небе не было ни облачка, девственный снег до рези в глазах, отражал колючие лучи декабрьского солнца. Из труб, над крышами частных домов, валил густой, кучерявый дым.
— Чувствуешь, — Шахтёр глубоко вдохнул и задержал дыхание, — воздух угольком пахнет, антрацитом…
Однажды группу зэков везли на медкомиссию в санчасть, базировавшегося по соседству гарнизона внутренних войск. Тяжёлый, тюремный автобус с ржавыми решётками на окнах, медленно трясся по грунтовой дороге. За ним двигался небольшой грузовик с охраной — тремя автоматчиками. Стоял прозрачный, летний день, вдоль дороги тянулось бескрайнее поле подсолнечника. Огромные жёлтые цветы, изо всех сил тянули к солнцу свои потяжелевшие к концу лета макушки. Охранники, в нарушение всех инструкций, уговорили шофёра остановиться, чтобы нарвать спелых бутонов с семечками. Тем временем автобус продолжал двигаться, дорога свернула, машина с охраной осталась за поворотом. Видимо раскемаренный тряской водитель автобуса, не заметил огромной кочки по краю дороги, автозак наскочив на неё жалобно скрипнул и медленно завалился на бок, а затем на крышу. Заключённые повалились друг на друга, сверху их завалило оторвавшимися от пола стальными сидениями, началась паника и давка. При ударе о землю, с окон свалилось
Саша Качалов сел уже взрослым человеком, в таком возрасте начинать «уголовную карьеру» было уже поздновато, но ничего не поделаешь, так вышло. Из их детдома все мальчики после окончания школы шли работать шахтёрами, а куда ещё? Ведь детдом был подшефным хозяйством, Ордена Трудового Красного Знамени Шахты, имени революционера-компрессорщика Мантулина. Имя Мантулина не знал даже директор шахты. Кроме «путёвки в жизнь», всем детдомовским детям выдавалось отчество — Мантулович. Шахтёры-мантулинцы в праздники навещали детдомовцев, рассказывали о шахтёрских буднях, приносили молоко и фонарики, иногда брали мальчиков в забой — «подышать угольком!» Шахтёрская романтика захватывала детей с раннего детства. Ночами, юным мантулинцам, снились отбойные молотки и вагонетки, доверху набитые «чёрным золотом».
Александр Мантулович Качалов прекрасно помнил свой первый рабочий день, он едва не задохнулся метановым выбросом, его выволокли без чувств наружу, облили из ведра водой, а потом, когда он немного пришёл в себя, бригадир дал ему глотнуть спирта из фляги. Отравленные «гремучим газом» лёгкие болели неделю, ребята навещали его на больничке — пили молоко под тост «за вредность», потом он вновь спустился в шахту… Спустя год с небольшим его забрали в армию, в стройбат конечно — «бери побольше, кидай подальше, пока летит — отдыхай». После службы он опять вернулся на шахту. Саша проработал под землёй две пятилетки. За это время он вырос до забойщика пятого разряда, научился пить угольный самогон не закусывая, отпустил усы, которые повысили его самомнение и социальный статус в глазах администрации шахты, съехался с кладовщицей Марусей. Раз в год, по профсоюзным курсовкам, они вместе ездили отдыхать в Одесский санаторий «Труд». На стене их комнаты в общежитии, в одинаковых рамках висели шесть одинаковых фотографий, смуглый и тощий Саша на фоне румяной Маруси и Чёрного Моря, менялись только надписи «Лузановка, июль 1970 г.», «Лузановка, июль 1971 г.»… По возвращению в посёлок, бронзовый, солнечный загар, после первой смены в шахте, сменялся жирной угольной копотью, отпускное настроение быстро вытеснялось тяжёлой работой и бытовой суетой. Саша хотел детей, Маруся мечтала о «Москвиче-412», жизнь текла медленно и однообразно. После отпуска с вдохновением готовились к Дню Шахтёра.
К празднику выдавали новую, брезентовую спецовку и повышали подземные тарифы. Над шахтой вывешивался транспарант с главным шахтёрским лозунгом: «Место коммуниста — под землей!» Потом был торжественный митинг с начальством, затем пили до утра. Пьяными катались на «монике» — монорельсовой дороге подвешенной на верхняках, орали шахтёрские песни — «Спят курганы тёмные…» После праздников, как правило начинали расползаться слухи об отмене «гробовых» — три процента от среднего заработка за трудовой стаж, положенных шахтерам по выходу на пенсию, делалось это для того, чтобы пенсионеры поактивнее увольнялись с шахты. По пятницам смена была на рештак короче, в эти дни Саша ходил в свой детдом, навещал тётю Аню Качалову, женщину подобравшею его младенцем на автовокзале — его приёмную маму, приносил детям фонарики, конфеты и молоко, рассказывал истории об «угольных реках».