Шел снег
Шрифт:
— И нам придется провести ночь в этой повозке? — сердился коммерсант.
— Прижмитесь друг к другу, чтобы было теплее.
— А что мы будем есть?
— Ту провизию, которую вы взяли с собой в дорогу.
— Вы обещали, что мы не будем нуждаться!
— Разве у вас нет продуктов?
— Немного есть, вы это хорошо знаете.
— Так чем же вы недовольны?
— Да вот теми, которые хрипят и не дают нам отдохнуть!
Он говорил о раненых — вольтижере и голландском офицере, которые лежали на мешках с горохом.
— В конце концов, места в этой усадьбе хватит на всех! — продолжал настаивать книготорговец.
— В
— Резиденция? Вот это?
— Знайте же, господин Сотэ, — раздраженно заметил барон, — так принято называть всякое место, где останавливается его величество, будь то хижина, шатер или постоялый двор.
После того, как Себастьян и барон ушли, книготорговец, порывшись в дорожных сумках, вытащил копченую колбасу, бутылку вина и сухари, которые, не выдержав дорожной тряски, превратились в крошево. Семья молча разделила еду. В окошко экипажа постучался гренадер. Сотэ отворил дверцу, и от ворвавшегося холодного ветра по его телу прошла дрожь. Подошедший солдат, к радости путников, держал в руках котел с едой.
— О, про нас все же вспомнили.
— Раненые есть? — спросил гренадер.
— Двое.
Второй гренадер с черпаком в руке наполнил дымящейся прозрачной похлебкой две миски и протянул их торговцу.
— Я передам, — сказал Сотэ. — Уф! Как горячо!
Он передал одну миску жене, вторую поднес ко рту и стал отхлебывать из нее большими глотками.
— Эй, полегче, это для раненых, — напомнил гренадер.
Залаял черный песик, и это отвлекло внимание солдат.
— Замолчи, Дмитрий! — стала ругать пса мадам Сотэ.
— Послушайте, в чем дело? Почему вы так смотрите на мою собаку?
— Уж больно аппетитно она выглядит, — ответил один из гренадеров, захлопнул дверцу кареты и направился со своим котлом к другим раненым.
Торговец сделал еще один большой глоток и, скривившись, произнес:
— Какая гадость!
— Оно-то так, друг мой, — согласилась жена, — но зато горячая.
— Я не об этой бурде, мадам Сотэ. Разве вы не слышали, что сказал этот верзила насчет Дмитрия? Аппетитно выглядит!
Он допил бульон. Жена же, отпив из своей миски, передала ее дочери, которая подозрительно принюхалась к горьковатому запаху еды. Похлебка была сварена из ячневой крупы, имела неприятный вкус, но пошла за милую душу, и раненым не досталось ни капли. Из-за нехватки соли полковые повара добавляли в варево порох, когда котел закипал, уголь и сера всплывали на поверхность, и накипь удаляли черпаком. Оставшаяся в котле селитра играла роль приправы, но после нее оставался неприятный привкус во рту, и желудок выворачивало наизнанку. Когда позднее Себастьян вернулся к повозкам секретариата за меховой подстежкой, то застал под навесом двора Сотэ, который сидел на корточках со спущенными штанами и справлял нужду.
— Мы были так счастливы в Москве, — стал жаловаться книготорговец, захваченный секретарем врасплох в интересной позе.
— В Калуге, — ответил Себастьян, освещая беднягу фонарем, — у нас будут стада коров, огороды и полные амбары.
— С такой скоростью, друг мой, мы вряд ли скоро туда попадем.
— А чем мы рискуем, находясь рядом с его величеством?
— Для начала — сильным поносом, — пробормотал Сотэ.
Он встал, натянул штаны, поправил подтяжки и, глядя в упор
— Я дорожу вашим доверием, но мне знакомы эти края. Впереди у нас узкие лощины с крутыми склонами и Нарские болота, через которые скоро придется пробираться. Но как, черт возьми, это сделать с такой толпой и в такой неразберихе?
Не зная, что ответить, Себастьян отвернулся, осветил фонарем повозку и вытащил из-под груды тюков и меховых шкур подстежку из астраханского каракуля, чтобы надеть ее под сюртук. На втором этаже особняка секретарям был выделен холодный зал, в окнах которого не сохранилось ни одного целого стекла, а небольшой запас сухих дров предназначался только для императора и походной кухни его гвардии.
Поутру они вновь отправились в путь. Чихая и сморкаясь, барон Фен и его помощник заняли места в карете рядом с дремавшей под овчинами семьей издателя, которая имела довольно жалкий вид. Один из раненых бредил. В тот день им не пришлось помогать другим беженцам в разных дорожных передрягах, которые неизбежно случались в пути.
Кортеж императора имел преимущественное право проезда, и солдаты, освобождая путь свите, разгоняли гражданских, сталкивая их с дороги. После них на обочине оставалось немало экипажей со сломанными колесами и растерянно суетившимися вокруг пассажирами. Все чаще начали попадаться беженцы, которые освобождались от излишнего груза: на дорогу летели сумки с бисером, иконы, оружие, рулоны ткани, и по ним равнодушно ступали идущие следом люди.
Переход через болота занял весь следующий день. Стоял густой туман. Разведчики отметили вешками проход для войск, и повозки вытянулись вереницей вдоль мокрой, местами зыбкой дороги, взрытой колесами зарядных ящиков и копытами лошадей. Кое-где на поверхность топи виднелись разные выброшенные предметы, которые еще не успело затянуть тиной. Сбоку от тропы из трясины выглядывала голова обреченной лошади: у измученного животного уже не было сил ржать.
Малейшее отклонение в сторону могло стать роковым, поэтому многие путники вышли из тяжелых экипажей. Испуганные дамы в длинных платьях с опаской шли между кочек и черных луж. Одна из них несла на плечах ребенка. Возницы вели лошадей под уздцы. Аврора тоже шла впереди крытой двуколки, на пропитанном дегтем тенте которой белела надпись. «Театральная труппа его императорского величества». Чтобы укрыться от дождя, Орнелла и Катрин прикрыли шляпы непромокаемой тканью. Подобрав подолы юбок, и то и дело подворачивая ноги, они, чтобы не сойти с дороги, шли, держась друг за друга. У актера-трагика Виалату уже не было сил на высокопарные речи: из-за ревматизма каждый шаг причинял ему невыносимую боль.
Ехавшая впереди коляска, еще видимая сквозь пелену тумана, без всяких видимых причин вдруг перевернулась и стала медленно погружаться в болото. Сидевшие в ней немцы орали во все горло, умоляя бросить им веревку и спасти. Огромный верзила в лисьей шубе швырнул им длинный кусок холста, который нашелся у него в телеге. Один из немцев ухватился за конец, но когда спасатель стал вытаскивать бедолагу на твердую землю, ткань с треском порвалась. Немец снова погрузился в болото.
— Это идиотизм — бросать холст, — возмутился какой-то возница.