Шел снег
Шрифт:
— Неужели вы хотите быть неприятным его величеству?
На густые бороды отставших солдат, пеших кавалеристов и вольтижеров в обмотанных тряпками сапогах, гусаров, выряженных, словно пугала, мягко ложились искристые снежинки. По ночам эти люди воровали лошадей, на которых ехали днем с мыслью съесть их попозже. Если у повозки ломалось колесо, они поджигали ее и располагались вокруг костра, укрывшись под кусками просмоленной парусины и одеялами, натянутыми на воткнутые в землю колья, и вскоре эти навесы начинали прогибаться под тяжестью тихо падающего снега.
У Авроры была кастрюля, которая в этих условиях приобрела особую ценность. Поутру, выйдя из палатки,
— Лошадь в двуколке ваша?
— Моя, — ответила Аврора.
— С этой минуты уже нет.
— Вор!
— Она потянет пушку.
— Вам уже не нужны пушки!
— Кто-то только что пустил кровь нашей лошади, и у меня нет другого выхода.
— Если вы заберете ее, как мы выберемся отсюда?
— Пешком, как все мы.
Унтер-офицер подал знак своим людям. Артиллеристы споро выпрягли лошадь из повозки и, взяв ее под уздцы, повели прочь. Виалату сначала закричал, потом заплакал, умоляя не губить их. Аврора, не выпуская из рук кастрюли, по глубокому снегу направилась к повозке. Спорить с солдатами было бесполезно, и она хотела сказать это герою-любовнику, который, вне себя от ярости, ухватился за хвост лошади и не отпускал его. Но не успела директриса сказать актеру и одного слова, как унтер-офицер влепил тому пулю в лоб. С разнесенной головой несчастный рухнул на землю. «Как с пленными русскими!», — воскликнул артиллерист, и это рассмешило его товарищей.
Сидя возле бесполезной повозки, Виалату плакал, не стыдясь своих слез.
— Вставай! — приказала директриса.
— Надеюсь, мы не станем тащить повозку?
— Мы возьмем с собой, что сможем, и пойдем дальше.
— А что с ним? Оставим воронам? — спросил Виалату, кивнув в сторону бывшего партнера.
Орнелла и Катрин сидели в коляске и были свидетелями убийства и потери лошади, но у них уже не осталось сил, чтобы плакать, думать или ужасаться. По команде Авроры они увязали в узлы меховую одежду, засунув в них то, что считали необходимым и не очень тяжелым. Они отбросили сценические костюмы и платья, но взяли шапки, шали и свечи.
Уменьшившаяся труппа продолжила путь вслед за отрядом тиральеров, которые прощупывали дорогу перед собой шомполами ружей, опасаясь угодить в занесенные снегом глубокие рытвины. Почти рядом с дорогой вокруг потухшего бивачного костра неподвижно сидела группа замерзших солдат. Виалату подошел, чтобы обшарить их сумки, но нашел лишь мороженую картофелину, которую незаметно сунул себе в карман, надеясь сгрызть тайком от компании.
Небо было жемчужно-серым, ели — черными, а земля под снегом — ослепительно белой. А с вершины холма за происходящим на дороге безучастно наблюдали вооруженные до зубов донские казаки в высоких каракулевых шапках.
Барон Фен был доволен, что пригласил семью Сотэ в свою служебную карету. Торговец знал эти края и мог без компаса ориентироваться на местности, что позволяло надеяться на успех в поиске штаб-квартиры императора. Толстяк тщательно осматривал стволы деревьев; сторона с более темной корой была
В печи горели распиленные на дрова бильярдный стол и лира — единственные деревянные предметы, которая нашлись в доме. Оставаясь один, император не переставал сердиться. Себастьян знал, что плохих новостей поступало больше, чем хороших. Прочитав сообщения, император надолго погружался в раздумья. Его тревожило не только то, что части арьергарда сдавали позиции и отступали под натиском русских, что принц Евгений при форсировании реки потерял артиллерию, но еще и то, что из Парижа поступило тревожное известие о попытке реставрации республики.
Две недели назад генерал Сент-Сюльпис бежал из больницы, где он содержался на положении арестованного. Воспользовавшись поддельными документами, он освободил сообщников. Заговорщики блокировали здания полиции и генерального штаба и пустили слух о смерти императора. В своей постели был арестован министр полиции Савари. Затем для нового правительства заговорщики потребовали от префекта Парижа зал заседаний в городской ратуше. Они были близки к успеху, столичный гарнизон едва не дрогнул. Император не мог в это поверить. С удрученным видом он раз за разом перечитывал послание из Парижа. «Они поверили, что я мертв, и растерялись, — думал он. — Сент-Сюльпис рецидивист, сумасшедший! Но как же так? Трое неизвестных могут распустить любую сплетню, которую никто не удосуживается проверить, и захватить власть? А если бы они попытались восстановить Бурбонов? Кто подумал о присяге Римскому королю? Кто подумал об императорской династии? Раньше кричали „Король умер, да здравствует король!“ На сей раз — ничего. Вот что может произойти, если слишком долго отсутствовать. Все держится на мне, на мне одном. Неужели все, что я сделал, будет забыто людьми?» Он ждал прибытия других эстафет и без конца спрашивал о них Коленкура и Бертье. Себастьян и барон не отходили от своих дорожных пюпитров, но император так и не продиктовал им ни строчки. Он барабанил пальцами по подлокотнику кресла, нюхал табак и отказывался идти спать.
На смену утреннему туману с изморозью пришел сильный мороз. Решение было принято: хватит зря тратить время, надо добираться до Смоленска и там восстанавливать силы.
— Сапоги! — лаконично приказал император.
По этой команде прислуга, секретари и офицеры засуетились во всех помещениях особняка, продуваемого злыми ветрами. Себастьян и барон не стали паковать вещи, предоставив это заботам других служащих. Император неподвижно сидел в кресле. Дворецкий принес ему чашку кофе, а мамелюк Рустам подбежал с навощенными сапогами. Он опустился на колени перед протянувшим ему ногу Наполеоном и стал натягивать первый сапог, но тут же получил сильный удар ногой в грудь. Рустам повалился на спину и озадаченно уставился на хозяина.
— Вот как мне прислуживают! — в ярости воскликнул император. — Разве ты не видишь, кретин, что надеваешь левый сапог на правую ногу? Ты ничем не лучше тех презренных трусов в Париже, что дали обмануть себя сбежавшему из тюрьмы сумасшедшему!
Мысли о неудавшемся заговоре Сент-Сюльпис а неотступно преследовали его. Как отнесется Европа к этой нелепой авантюре? Какой сделает вывод? Отныне империя была во власти горстки экстремистов. И от этого Наполеон испытывал глубокое разочарование и боль.