Шеломянь
Шрифт:
В конюшне было душно, тепло и тихо. Кони спали, тихо вздыхая во сне. Масляные светильники только намечали контур стен и перегородок, так что Маврикий смог без происшествий добраться до середины прохода между стойлами. Там, под светильниками, он развязал свой узелок, аккуратно разложив его содержимое так, чтобы до любого предмета можно было легко дотянуться рукой.
Маврикий знал, что нечисть боится святой воды, но с какой молитвой ее надо разбрызгивать, у святых отцов сказано не было. Гиппонский епископ Августин Блаженный запрещал верующим общение с бесами, но
– И сказал Господь: именем Моим будут изгонять бесов, – осторожно прошептал Маврикий, откупоривая кувшин.
Просунув ладонь в широкое горло кувшина, секретарь епископа начал кропить стены и стойла святой водой, стараясь при этом не разбудить лошадей. Прелый дух овса и навоза щекотал ноздри, солома цеплялась за подол рясы, и Маврикий чувствовал себя донельзя униженным той глупостью, что должен был делать по княжескому принуждению.
В тишине конюшни ясно раздался смешок. Маврикий обернулся, рассчитывая увидеть охранника у входа, нашедшего себе развлечение. Но ворота конюшни были закрыты, а повторившийся смешок шел не от входа, а откуда-то сверху, из-под крыши. Видимо, шалил один из дворовых мальчишек, сбежавший из-под родительского присмотра.
– Прокляну, – заявил Маврикий со всей возможной строгостью.
Это вызвало новый взрыв смеха под крышей. Неподалеку шлепнулась лепешка навоза, забрызгав Маврикия пахучими брызгами.
– Ну, погоди у меня! – зашипел Маврикий, пытаясь сдерживать голос и особо не шуметь.
Сняв с креплений светильник, Маврикий подтянул повыше рясу, поставил к стене валявшуюся неподалеку лестницу и стал подниматься наверх, стараясь разглядеть в неверном свете затаившегося мальчишку.
Каково же было его удивление, когда в полумраке вдруг возникла бородатая физиономия лучащегося довольством мужичонки средних лет. Мужичонка улыбнулся, показав давно требующий ремонта штакетник зубов.
– Ты кто? – опешил Маврикий.
– Такие болваны, как ты, называют меня бесом. Люди знающие говорят просто – Хозяин, – ответил мужичонка на языке Гомера.
Светильник выпал из задрожавших рук Маврикия.
– Эй-эй, не балуй! – посерьезнел мужичонка и бесстрашно прыгнул вниз, где старательно затоптал перекинувшийся от светильника на солому огонь. – Так всегда, бесов боимся, а пожара – нет… Лапоть вон попачкал, жалко.
Маврикий вцепился в перекладину лестницы и зашептал, с ужасом глядя на копошащегося внизу беса:
– Яд у них, как яд змеи, как глухого аспида, который затыкает уши свои и не слышит голоса заклинателя, – тут Маврикий к стыду своему всхлипнул, – самого искусного в заклинаниях.
– Лапти-то совсем новые, – продолжал сокрушаться бес.
– Боже! – завывал Маврикий, уже не заботясь о сохранении тишины. – Сокруши зубы их в устах их; разбей, Господи, челюсти львов!
– Как много среди людей сумасшедших, – заметил с жалостью бес.
– Да исчезнут, как вода протекающая…
– Вода! – обрадовался бес и поднял кувшин со святой водой.
Смочив пук соломы, бес принялся
– Слышь, гречонок, – поднял голову бес. – Ты там что, жить собрался? Спускайся, поговорим, поедим, – бес хихикнул, – что Бог послал.
– Да исчезнут, как распускающаяся улитка, – взвыл Маврикий, – да не видят солнца, как выкидыш женщины!
– Дурак, – обиделся бес. – Ты видел хоть раз, чтобы улитка распустилась?
– Нет, – ответил Маврикий и, неожиданно для самого себя, полез вниз.
При ближайшем рассмотрении бес был вовсе не страшен, скорее, наоборот, смешон. Росту в нем было ладони две, и больше всего он напоминал сельского мужика-ратая после недельного сидения в харчевне. Маленький рост с лихвой компенсировался резким сильным голосом, напомнившим Маврикию звук никогда не слышанных иерихонских труб.
Бес по-хозяйски копался в принесенном Маврикием добре, особо оживившись при обнаружении плетенки с вином.
– Вот это я понимаю, – пробулькал бес, присосавшись прямо к горлышку.
– Простите, – осмелился заговорить Маврикий, забыв завет Блаженного Августина. – Разве вам это не вредит?
– Вредит, – бес отставил плетенку в сторону. – Когда неумеренно и без закуски.
– Да нет… Это все же кровь Христова…
– Дурак, – бес снова обиделся. – Я что, по-твоему, вино от крови не отличу? Вы, гречата, сами в безумии живете и нам, русским, голову морочите! Что это такое: кровь Христова, тело Христово, – и бес остатками зубов принялся яростно пережевывать просфору, – все о святости говорите, а сами своего бога поедаете!
Бес выплюнул остатки просфоры.
– Кстати, бог у вас невкусный! Таким пресным тестом у нас на Руси даже свиней не кормят.
Маврикий заплакал от собственного бессилия и поругания имени Божьего. Он сел, привалившись к стене, и рыдал, возможно, первый раз в своей грешной бурной жизни. Бес забрался ему на плечо, стараясь своими ручонками обтереть слезы, бегущие у Маврикия по щекам и бороде.
– Слышь, – виновато говорил бес. – Слышь, гречонок, прости ты меня, дурака старого! Что делать, характер такой у меня, ругательный. Ну, не обижайся, я же тоже с понятием, что у людей должно быть что-то святое. Только никак вы понять не можете, что…
Маврикий шмыгнул носом, ужасаясь тому, что ласка беса ему приятна.
– Изыди, сатана, – неуверенно сказал он.
– Вообще-то меня зовут Храпуня, – представился бес. – Но это клевета, сплю тихо и никому не мешаю. У нас на Руси таких, как я, зовут домовыми.
Слезы у Маврикия уже просохли, хотя душа просила поплакать еще.
– И чего князь Ярослав ябедничает? – продолжал говорить домовой. – Слышал я его на пиру, как на меня наговаривал! А виноват-то сам! Освятить хоромы время нашел, а домового уважить и перенести в новое жилище – нет! Можно подумать, я прошу больше, чем ваш бог. Жалко ему стало ломтя хлеба да ложки каши!