Шпеер
Шрифт:
Что вчера пил, Рэй?
Ничего? Тем хуже.
Откуда ты взялся в моей постели, Сын Божий? Тебе тут не место, а уже и корни пустил! Один крепкий корешок так точно!
Что ты делаешь со мной, мальчишка? Почему я дышу, выпивая твой пот, утоляю жажду молоком твоей юности, отдыхаю головой на твоем бедре, пьянею без вина, утопая в твоих глазах цвета дикого меда?
О Эль-Шаддай,² я заживо погребен в горячем песке, вечно жаждущий, вечно желающий! Убей меня, почему Ты медлишь?
А что мне делать, черт возьми? Разве можно смотреть спокойно и без ревности, как луч весеннего солнца, выбившись из-за шторы, беззастенчиво лижет белым языком твое прекрасное тело, Адам?
Может, вспомнив о кистях и красках, нарисовать это бедро с красиво лежащими золотыми волосками, чудесное усталое бедро, утомленное любовью и отдыхающее, обласканное светом?
Кто, я? Бездарными руками посметь повторить ту красоту, что нежит взгляд проклятого богом грешника? Да никогда!
Как я осмелюсь изобразить тебя, мой спящий Аполлон? Как смогу передать дивные изгибы грациозного тела, коснуться холста краской живого тепла и невидимо бурлящей крови, если нет их в убогой палитре моей жизни? Где возьму волшебную кисть, чтобы воссоздать теплый солнечный блик на твоем гладком точеном плече? Пылающую бронзу покоящихся на подушке мягких кудрей? Как нарисую святое святых, твой прекрасный спящий фаллос в нежном золоте волос, перед которым я прямо сейчас — пока ты спишь — тихо встану на колени?»
«Идеал, Совершенство, Венец Творения», — некстати пронеслось в голове Г. Дж., на мгновение вырвав его из плена шпееровского славословия.
Гарри оглянулся на разлегшегося на офисном диване редактора. С кислым скучающим лицом тот просматривал шедевр очередной восходящей «звезды» женского романа — не одна мадемуазель Лестрейндж подбрасывала полыхающие угли страсти в нежные сердца домохозяек.
Мысленно улыбнувшись забавной хмурости Северуса и тут же забыв, что его смутило, Гарри вернулся к тексту.
«Пусть мои губы заменят кисть, повторяя незримый контур твоего совершенного тела!
Чушь порешь, Рэй. Так и скажи: если не возьмешь в рот, вот прямо сейчас — умрешь на месте, не призывая Эль-Шаддай!
Боже, боже, погибель моя! Сладкое Древо Жизни, пахнущее обольщением даже во сне. Я разбужу тебя песней губ и языка, неслышной музыкой желания, рвущейся из сердца коленопреклоненного человека!
— Рэй. Отстань. Лезешь и лезешь, не могу уже.
Ах ты скупой Сынок щедрого Отца! Не для того ли Он дает нам красоту, чтобы мы делились со страждущими?
— Один раз, умоляю, один, один, один! Я уйду сейчас.
Дьявол, и это мой голос? Просящий, жалобный и нудный? Так
— Куда, на работу?..
Ну как тебе ответит умирающий от голода, припавший ртом к сладкому яству?
— Хозяин звонил.
О, этот момент истины, крепнущее дерево в любящих руках садовника!
— Что ему от тебя вечно надо? Ходишь к нему, ходишь... Ты с ним трахаешься?
Типун тебе... Хорошо, не типун, но надо бы заткнуть твой красивый болтливый рот, Сын Божий!
— Мы трахаем друг другу мозги. Это верный способ установить на земле власть добра и света.
Ну и глаза. Сонные, а уже нахально смеющиеся. Вижу, больше не жалеешь, что тебя разбудили мои губы.
— Я читал ваш журнал. Ты сам веришь в то, что пишешь? Лижешь Хозяину задницу!
Умник ты наш. Конечно, лижу. Как иначе заглянуть в зловонные политические недра Империи?
— Осуждать взялся? Ты? Которого порвали за двадцать фунтов? Меня имеют за более приличное вознаграждение, Адам. При том не трогая мои тылы.
— Лучше порвать задницу, чем душу дьяволу продать.
Что ты сказал?
Что. Ты. Сейчас. Сказал?
Глупый наивный идеалист! Вот так вымерло славное польское панство.
— Нельзя продать то, чего нет.
Катись ты со своими потугами спасти мою душу. И твоя мне ни к чему. Есть тело, горячее, свежее и сильное, налитое соком весны и солнечного утра. Всё остальное — ложь и вымысел».
Скрещенные руки Северуса мягко легли на взволнованную грудь Г. Дж. Теплое дыхание возбуждающе овеяло ухо, зубы нежно прикусили мочку.
— Хватит эту дрянь читать, — кончик носа Большого Зверя приятно пощекотал Гарри за ухом. — Поехали домой.
— Сейчас, — пробормотал Гарри. — Я и так пару глав по диагонали просмотрел. Даже не понял, этот Адам у Рэя поселился, или как?
Пальцы Северуса расстегнули пуговицы на его рубашке, пробрались под ткань и заскользили по груди.
— Тебе это важно? — прошептал Зверь. — Важнее меня? Поехали, Liebling.
Тая от прикосновения горячих рук и покрываясь мурашками от злодейского дыхания в ухо, Г. Дж. уставился в текст, читая пятый раз одну и ту же строку.
— Мне нравится Шпеер, — пробормотал он. — Конечно, он странный, но...
Не выдержав, Северус развернул кресло, оторвав зачитавшегося директора от монитора.
— Не буди во мне ревнивого монстра, — он наклонился, упершись руками в подлокотники, касаясь горячими губами его лица. — Bitte, Liebling.
Гарри обнял его за шею и зарылся лицом в иссиня-черный шелк густых волос.
— Не сердись... — закрыв глаза от удовольствия, он жадно вдохнул запах родного Зверя. — Шпеер чем-то похож на тебя. То богу молится, то ругается.